VIII.
В Лондоне, как я уже говорил, Гапон жил совершенно уединенно. Встречался всего с несколькими эмигрантами, с которыми вел какие-то конспиративные дела, а через них с центральным комитетом социалистов-революционеров. Лондонские эмигранты относились к Гапону с гораздо большим доверием и уважением, чем женевские, высоко ценили его значение для революционного выступления народных масс. И, под влиянием такого отношения, Гапон стал спокойнее, проявлял меньше политиканства и лукавства, и в его речах о партийных революционерах было меньше горечи и раздражения.
В конце июля или начале августа, закончив составление своей книги, он вернулся в Женеву и снова попал в водоворот партийных дрязг. Отношения с социалистами-революционерами у него совершенно испортились, и он начал лихорадочно кидаться от одной организации к другой, от одного лидера к другому. Одновременно вел переговоры с Бундом, с большевиками, с меньшевиками, отдельными лицами из партии социалистов-революционеров, с оппозиционной фракцией социалистов-революционеров (будущими "максималистами"), с Надеждиным, с Матюшенко (с "Потемкина") и т. д. От каждого скрывал, что имеет сношения с другими, со всеми лукавил, хитрил, всех за глаза ругал и, не сходясь ни с кем, организовывал "свою рабочую партию", о которой много распространялся. Вызывал из России рабочих, сам ездил (хотя и не доехал) в Россию, собирался издавать газету, редакторство которой взял на себя лондонский С. Между различными фантастическими планами, с которыми он в то время носился, был и такой: десять или двадцать тысяч рабочих собираются к одной из приморских пристаней, поблизости Петербурга, и захватывают ее в свои руки. В это время он, Гапон, подъезжает к пристани на корабле, нагруженном оружием. Рабочие вооружаются, и он во главе их двигается на Петербург.
Вскоре враждебное отношение Гапона к революционным партиям, а в особенности к "интеллигентам", руководителям партий, обострилось до крайности. Он уже открыто объявил войну "интеллигентам", прибегал к самым демагогическим приемам и развивал "теорию", как две капли воды похожую на пресловутую "зубатовщину"...
Приблизительно в середине августа я уехал из Женевы и вернулся туда 18 октября, в день получения известия о манифесте. Среди общего ликования были забыты все партийные счеты и раздоры. Встретил я в тот день на улице Гапона, но успел обменяться с ним только несколькими словами. Он был охвачен общим настроением.
Вечером этого или следующего дня в последнем, пятом, издании газеты "La Tribune de Geneve" был напечатан полный текст манифеста. Часов в 12 ночи, когда, вернувшись в гостиницу, я лег спать, ко мне в дверь кто-то нервно постучал, и я услышал голос Гапона:
-- Еще не спите?
Я впустил его.
Он вошел взволнованный, протянул мне газету и заговорил торопливо:
-- Тут уж подробно! Читали? Полный текст манифеста!