Но викинг не желал предавать его подобной смерти; он хотел повелеть своим жрецам принести его в жертву богам, осмеянным и непризнанным им, на кровавом камне, в густом лесу. В первый раз здесь должен был быть принесен в жертву человек.
Эльга выпросила, чтобы ей позволили обрызгать изображения богов и собравшийся народ кровью священника. Она наточила свой сверкающий нож, и когда одна из больших, злых собак, которые в большом количестве бегали по двору викинга, пробегала мимо неё, она ударила ее ножом в бок. -- "Только чтобы попробовать, остер ли мой нож!" -- сказала она, и жена викинга с грустью посмотрела на дикую, жестокую девушку; когда же настала ночь, и красота тела и духа у её дочери изменились в обратную сторону, она излила всё горе и печаль своей смущенной души перед Эльгой.
Безобразная лягушка уродливой формы стояла перед нею и устремила свои печальные глаза на нее, она прислушивалась к её словам и, казалось, поняла их человеческим разумом.
-- Никогда даже до моего господина и супруга не дошло ни слова из моих уст о том, что я должна переносить, благодаря тебе, -- сказала жена викинга. -- Сердце мое полно горем о тебе, гораздо большим горем, чем я сама ожидала! Велика любовь матери; но любовь никогда не проникала в твою душу; сердце твое подобно мокрым, холодным болотным растениям.
Тогда жалкое существо всё задрожало; казалось, будто эти слова затронули невидимую нить между телом и душою; крупные слезы выступили у него на глазах.
-- Настанут когда-нибудь тяжелые дни и для тебя, -- продолжала жена викинга, -- они будут ужасны и для меня! Было бы лучше, если б тебя выставили на военную тропу, и ночной холод погрузил бы тебя в вечный сон!
Жена викинга горько плакала; в горе и негодовании она удалилась за меха, которые свободно свешивались с балок потолка и делили комнату на две части.
Съежившаяся лягушка сидела одна в своем уголке; царила полная тишина; однако, через короткие промежутки полузаглушенный стон вырывался из груди Эльги; казалось, будто страдание, будто какая-то странная жизнь зарождается в глубине её сердца. Она сделала шаг вперед, прислушалась, сделала еще шаг и схватила неуклюжими лапами тяжелый засов, которым была задвинута дверь. Тихо и с огромным трудом отодвинула она засов, так же тихо отогнула она скобу, которая придерживала конец его, и схватила коптящую лампу, стоявшую в передней залы; казалось, будто твердая воля придавала ей силы; она вытащила железную задвижку из запертой двери подвала и прокралась вниз, к узнику. Он спал; она дотронулась до него своей холодной, влажной лапой, и когда он проснулся от этого прикосновения и увидел перед собою безобразное чудовище, он вздрогнул, точно увидел злого духа. Она вытащила свой нож, перерезала веревки, связывавшие ему руки и ноги, и сделала ему знак следовать за нею.
Он вспомнил священные имена, перекрестился, и когда стоявшая перед ним фигура осталась неподвижной, он произнес библейские слова:
-- Благо тому, кто примет участие в несчастном; Господь спасет его в опасное время!.. Кто ты? Откуда у тебя эта внешняя оболочка животного? Откуда наполняющее тебя, несмотря на эту наружность, благодетельное участие к страдающему?