И Альфред нашел, что она сказала довольно умную вещь. Кала не говорила ничего, но глаза ее сияли, улыбка не сходила с уст, каждое движение дышало пленительною грацией. Как она была хороша, как хороша!..
Альфред вылепил бюсты Калы и мамаши. Они сидели перед ним и смотрели, как он мял и сглаживал мягкую глину.
-- Ах, ради нас вы взялись сами за эту грубую работу! -- сказала мамаша. -- Пусть бы мальчик мял глину!
-- Нет, мне необходимо лепить самому! -- сказал он.
-- Ну да, ведь вы всегда так любезны! -- сказала матушка, а дочка тихонько пожала ему руку, запачканную в глине.
Во время работы Альфред толковал им о красоте природы и всего мироздания, о превосходстве живого над мертвым, растения над минералом, животного над растением, человека над животным; объяснял, что скульптор воплощает высшее проявление красоты в земных образах, Кала молчала, убаюканная его речами, а теща изрекала:
-- Трудно, знаете, уследить за вашими словами! Но хоть я и медленно соображаю, а мысли так и жужжат у меня в голове, я все-таки держу их крепко.
И его тоже крепко держала красота; она наполняла все его помыслы, завладела им всецело. Красотой дышало все существо Калы -- и глаза и ротик, даже каждое движение пальцев. Все это было по части скульптора, и он говорил только о красавице, думал только о ней. Оба они составляли теперь одно, поэтому много говорила и она, раз говорил много он.
Так прошел день помолвки, затем настал и день свадьбы. Явились подруги невесты, пошли подарки, о которых было упомянуто в поздравительных речах, словом -- все, как водится.
Мамаша поместила за свадебным столом, в качестве почетного гостя, бюст Торвальдсена в шлафроке, -- это была ее собственная идея. Пели заздравные песни, осушали бокалы, веселая была свадьба и чудесная пара! "Пигмалион обрел свою Галатею, -- говорилось в одной из песен.