Растворили окна, чтобы немного освежить воздух, но сейчас же с улицы просунулись страшные руки, и раздались привычные вопли: -- "Miserabili! Eccellenza!"
Стены были покрыты надписями, и половина из них сыпала бранью по адресу la bella Italia.
Принесли ужин. Суп -- вода, подправленная перцем и прогорклым маслом; последнее являлось главной приправой салата. Тухлые яйца и жареные нетушиные гребешки были лучшими блюдами; даже вино чем-то отдавало, -- настоящая микстура.
На ночь дверь завалили сундуками. Путешественники решили попеременно стоять на часах; первый жребий пал на теолога. О, как было ему душно! Жара угнетала его, москиты звенели и жалили, и miserabili стонали во сне под окнами.
-- Да, путешествовать было бы хорошо, -- пробурчал себе под нос теолог, -- если бы не было тела. Пусть бы оно не двигалось, а дух летал. Всюду и везде, куда я ни попадаю, мне чего-нибудь не достает; сердце ноет, всё хочется чего-то, чего-то лучшего, самого лучшего. А где оно? И в чем? В сущности говоря, я знаю, чего хочу: хочу достигнуть цели конечной.
И едва он проговорил эти слова, как уже был на родине. Длинные белые занавески висели на окнах, и посреди комнаты стоял черный гроб; в нем лежал он сам и спал тихим сном смерти. Желание его исполнилось: тело покоилось, дух странствовал.
"Не называй никого счастливым, пока он не вкусил смерти", -- сказал Солон, и тут подтверждались вновь его слова.
Труп -- сфинкс бессмертия, и этот сфинкс, лежавший теперь в черном гробу, давал ответ на то, что написал два дня тому назад тогда живой, теперь покойник:
О, смерть! Твое молчанье страшно.
Вслед за тобой зияют лишь могилы.