Оказалось, что скрипела и визжала грифельная доска, потому что на ней была написана неверно решенная задача, и она с досады готова была расколоться, пополам. Грифель скакал и прыгал на тесемке, как маленькая собачонка, точно мог помочь решить задачу, но у него ничего не выходило. Стонала и тетрадка чистописания, так что сердце разрывалось на части. На каждой странице, на верхней линейке стояли большие буквы и рядом маленькие; это была пропись, а внизу такие же буквы, которые воображали, что они написаны точно так же. А написал их Хиальмар. Но они не стояли, а лежали, словно они споткнулись на линейку и упали.
-- Посмотрите, вы должны держаться вот так, -- говорила пропись. -- Видите, вон как: с легким наклоном и ловким изгибом.
-- Мы очень хотим, но не можем, -- отвечали буквы Хиальмара. -- Мы слишком слабы...
-- Значит, придется вам дать касторки, -- сказал Оле-Закрой-Глазки.
-- О, нет! -- закричали буквы и так стройно выпрямились, что приятно было взглянуть на них.
-- Очень жаль, но сегодня уже не до сказок, -- сказал Оле-Закрой-Глазки. -- Придется их помуштровать... Раз, два... Раз, два...
И пока он командовал, буквы держались стройно и прямо, как пропись. Но когда Оле-Закрой-Глазки ушел, и Хиальмар на следующее утро сделал им смотр, они, по-прежнему расслабленные, кривились и валились набок.
Вторник.
Как только Хиальмар лег в постель, Оле-Закрой-Глазки тронул кончиком своей волшебной спринцовки всю мебель, находившуюся в комнате, и вся мебель разом заговорила, и каждая вещь о самой себе, за исключением плевальницы, продолжавшей хранить молчание и злиться на то, что все говорили только о себе и не обращали ровно никакого внимания на тех, кто скромно стоит в углу и терпеливо сносит плевки.