После этого Хиальмар опять поехал домой; он побыл, в самом деле, в очень избранном обществе, хотя ему и пришлось для этого согнуться, сжаться и одеть мундир оловянного солдата.
Пятница.
-- Удивительно, как меня многие любят, в особенности пожилые люди! -- сказал Оле-Закрой-Глазки. -- Главным образом, те, у кого совесть нечиста. "Милый маленький Оле, -- говорят они, -- мы не можем никак закрыть глаз и так лежим напролет все ночи и видим все наши злые поступки, которые, как маленькие безобразные гномы, сидят у нас, на постели и обдают нас кипятком. Будь так добр, дорогой, прогони их, чтобы мы могли покойно поспать... -- и при этом вздыхают глубоко-глубоко. -- Мы с удовольствием заплатим тебе за это. Покойной ночи, Оле. Деньги лежат на подоконнике"... Но я ведь делаю это не за деньги, -- добавлял Оле-Закрой-Глазки.
-- Что мы будем делать сегодня ночью? -- спросил Хиальмар.
-- Я не знаю, хочется ли тебе опять побывать на свадьбе, не на такой, как вчера, а на совсем другой. Большая кукла твоей сестры, та, которая похожа на мужчину и которую зовут Германом, хочет жениться на кукле Гофте. Кроме того, сегодня день рождения кукол, и они получат много подарков. -- Знаю, -- сказал Хиальмар. -- Всегда, всегда, когда куклам нужны новые платья, сестра устраивает день рождения или свадьбу; она уже это раз сто проделывала.
-- Да, но сегодня ночью будут справлять свадьбу в сотый раз, а после сто первой уже никакой никогда больше не будет, поэтому сегодняшняя будет беспримерно хороша. Посмотри-ка.
И Хиальмар посмотрел в сторону стола. Маленький картонный дворец был весь освещен изнутри, а перед ним стояли и отдавали честь оловянные солдаты.
Нареченные, погруженные в задумчивость, -- на то у них, наверно, были свои причины, -- сидели на полу, прислонившись к ножке стола,
А Оле-Закрой-Глазки, одетый в черную бабушкину юбку, венчал их. Когда обряд венчания кончился, вся мебель затянула следующую песнь, переложенную на ноты карандашом; мелодия напоминала зорю:
Как ветер вольный, песнь звучит: