Копенгаген, 3 февраля 1836 г.

(Генриетте Вульф). "А. значительно изменился и не к лучшему! Старый А. был мне куда милее!" Вот, что мне уже не раз пришлось услышать от Вас. Слова эти скользнули, как ртуть, но мне показались и тяжелы, как она. Сегодня вечером я намеревался навестить Вас, мы бы поболтали, рассказали бы друг другу разные историйки; я, как всегда, говорил бы о себе, и под конец Вы протянули бы мне руку со словами: "Узнаю старого А. !" Но я изменил свое намерение, предпочел отдать Вам визит мысленно, написать посланьице. Во-первых, в нем беседа идет глаже, во-вторых, я ведь эгоист -- в этом случае Вам приходится, по крайней мере во время чтения письма, заниматься исключительно мною. Я очень редко бываю у своих друзей. Привязанности мои все те же, но во мне пробудилась новая привязанность -- к работе. Пора истинного творчества началась для меня с моего возвращения из Италии; для успешной работы мне остается, может быть, еще лет пять-шесть, и ими надо пользоваться. Я устраиваюсь у себя поуютнее, развожу в камине огонь, и тогда меня навещает моя муза. Она рассказывает мне удивительные сказки, показывает забавные типы из обыденной жизни, дворянские и мещанские, и говорит: "Взгляни на них, ты ведь знаешь их! Срисуй их, и они будут жить!" Это, конечно, великое слово, но она так и говорит. Вот почему я и манкирую друзьями. Вы говорили мне недавно про Людвига Мюллера и его семейство, говорили даже, что так как я совсем перестал бывать у них, то трудно не видеть в этом какой-нибудь особой причины, но что та, на которую Вам указали, такая гадкая, что Вы не хотите даже сказать ее и сами отказались верить в нее. Я знаю, что это за "причина", мне нетрудно разобраться в разных положениях и мнениях. Вот чего вы не хотели сказать мне: "Вы не бываете там больше, так как умер отец, от которого Вы могли ожидать себе протекции". Не так ли? Так рассуждают люди, а мне это очень прискорбно.

Вчера я навестил Вашу лестницу. Матушка не принимала гостей, дверь была заперта, и я так и не увидел ни ее, ни Вас. Понимаю, что она, как больная, неохотно показывается кому бы то ни было. -- Скоро опять навещу Вас, авось удастся мне тогда повидаться с бедной матушкой. Она так любила меня, пока я был маленьким и послушным, но, увидите -- вырасту красивым. Милая сестра моя кивает головой! -- Новый труд, может быть, роман, начинает шевелиться у меня в голове, я еще не выяснил себе хорошенько, что именно готовится, но чувствую, что что-то будет. Мною овладело какое-то беспокойство, полное зарниц, предвестниц готовой разразиться грозы, какая-то приятная духовная лихорадка! Когда туман рассеется и перейдет в облака, я расскажу Вам поподробнее. Но я все болтаю без умолку! Перо так и бегает -- бедняжке приходится записывать все, что мне взбредет на ум. Письмо это покажет Вам по крайней мере ход моих мыслей, когда я даю им волю. Ваш всегда преданный брат

Г. X. Андерсен.

Оденсе, 22 июня 1836 г.

(Луизе Коллин). Такой холод, что чернила замерзают, и я едва могу водить пером, но не могу не написать Вам, хоть Вы и не любительница описаний. Пассажиры в дилижансе наговорили мне пропасть комплиментов по поводу моего "Импровизатора". В Оденсе я в первый же день наговорился до хрипоты. Вы бы послушали, как я говорю. Избави Боже! говорите Вы, n'est pas? -- Между нами будь сказано, я скучаю по Вас всех, особенно, когда вспоминаю, как вы бывало дразнили меня. Здесь со мной так нестерпимо вежливы, никто не зовет меня "ослом", "болваном" и тому подобными эпитетами, получающими особый колорит в устах Вашей сестры. Попросите ее прислать мне "осленка" или "болванчика" в конверте. Говорят, будто я сказал удачную остроту, которую сейчас же передали принцу, у которого теперь гостит Эленшлегер. Дело было так. Советник Гемпель сказал мне: "Теперь в Оденсе гостят два из наших крупных поэтов". Я на это ответил: "Это правда: один великий, а другой длинный". Говорят, что ответ был удачен, но я недаром ведь воспитан в доме Коллин. -- От Эдварда я давно не имею известий, но об этом мы не будем говорить, постараюсь по отношению к нему взять свои чувства в руки. Пожмите ему от меня руку. -- Старая дева X. (ей около 60) восторгается мной до того, что почти влюбилась в меня... От старух-то мне нет отбоя, а вот молоденькие! -- Был бы я красив или богат!.. Всего хорошего! Кто теперь напишет мне? Эдвард, что ли?

Брат Ваш Г. X. Андерсен.

Люккесгольм, 26 июня 1836 г.

(Генриетте Вульф).... Последнее письмо я написал Вам из Нестведа, оттуда я поехал в уединенное Соре, где и попал в царство холода и тишины. Даже лето на севере не может утолить моей тоски. Был я и у Гауха, и у Ингемана, и мы предпринимали вместе прелестные экскурсии. -- Младшая дочка Гауха странное дитя, так и бьет всех животных и в лесу, и дома. На днях она схватила палку и убила цыпленка. "Не слушается!" -- сказала она. Немного погодя, она побежала за курицей, желая поцеловать ее и попросить у нее прощения...

Сегодня я написал Коллину и в первый раз высказал свое намерение просить о выдаче мне на будущий год стипендии на поездку за границу. Вот-то, верно, удивятся! И, конечно, я не получу ничего. Несчастье для художника родиться в маленькой стране! Родись я во Франции или в Англии, мне не довелось бы клянчить о том, что мог бы дать себе сам. Тогда бы я составил себе имя, был бы независим, и средств бы у меня хватило, чтобы жить где захочу. Я -- южанин, посаженный на север, где расцвет мой продлится только месяц-другой, -- никому нет охоты ухаживать за таким растеньицем. Раз-другой польют ему на голову водицы -- вот и все, и я, конечно, за это благодарен, как и следует быть. Есть ведь так много растений, нуждающихся в уходе -- и маргаритки, и зеленая капуста, а капуста -- растение незаменимое. В настоящую минуту идет град, что твой горох! Ветер так и свистит, и пищит, и я пищу вместе с ним. Дивная Италия! Я бы согласился быть даже монахом на вершине Капри! Соскучишься, можно ведь спрыгнуть в воду. Байрон был все-таки счастлив, несмотря на все свои мучения. Он мог перелетать с места на место, богатство позволяло ему презирать людей, наслаждаться и петь, как ему хотелось. Я воспел Италию и написал датский роман. Теперь я напишу другой для своего личного удовольствия. И прочесть-то его земляки прочтут, но Бог весть, что скажут о нем! А я еще занят этим, -- дурень я! -- Когда будет подано прошение, надо всем моим друзьям приналечь хорошенько, чтобы вызволить тяжелое разрешение. Попросите тогда Коха, он ведь знаком кое с кем из начальства; попрошу помочь и самого принца, и всем, кто поможет мне, обещаю... нет, это будет сюрприз! Если тот свет еще красивее Италии, то я с удовольствием расстанусь с этим; но вот, ma soeur, "синица в руках лучше журавля в небе". Дорожные сборы для поездки на небо имеют в себе нечто очень неприятное: едешь один, без паспорта и кредитивов, и успеваешь застыть еще до того, как тебя посадят в твое купе. -- Adddio!