И тростник раскачивался из стороны в сторону, а дождь лил как из ведра! Как раз подходящая погода для экскурсии в знаменитую своей красотою долину Сетер! Едем, едем... хлопушка у бича отлетает! Расплетаем немножко бич, устраиваем новую, потом опять и опять!.. Бич становится все короче и короче, под конец от него не остается даже ручки -- была да сплыла! По такой дороге немудрено и сплыть: глядя на нее, получаешь наглядное представление о начале потопа. Вот одна кляча чересчур забирает вперед, другая чересчур отстает, и -- валек пополам! Нечего сказать, везет! Веселенькая поездка! В складке кожаного фартука образуется глубокая речка, и устье ее оказывается как раз у меня на коленях. Затем где-то соскакивает гайка, потом лопаются постромки, а хомуту надоедает держаться на месте! О, где ты, чудный постоялый двор Сетера? Я горю большим желанием узреть тебя, нежели знаменитую долину! А лошади-то плетутся все ленивее, а дождь-то поливает все сильнее!.. И вот... да вот мы все еще не добрались до Сетера.
Терпение, тощий паук, спокойно ткущий свою паутину над ногами бедняков, терпеливо ожидающих своей очереди в передней, оплети паутиной мои вежды и погрузи меня в сон, столь же тихий, как наша езда! Терпение... Увы! Его-то как раз и недоставало в нашей повозке. К вечеру я, впрочем, добрался-таки до постоялого двора, лежавшего близехонько от знаменитой долины.
Во дворе хаотически-благодушно плавали и навоз, и полевые орудия, и шесты, и солома. Курицы превратились от дождя в какие-то куриные призраки, или уж самое большее -- в куриные чучела; утки прижались к мокрой стене, сытые мокротою по горло. Встретивший нас во дворе парень был неприветлив и нерасторопен, служанка еще того меньше; трудно было добиться от них толку. Лестница была кривая, пол покатый, только что вымытый и густо посыпанный песком, воздух сырой и холодный. Зато шагах в двадцати от двора находилась знаменитая своею красотой долина, этот созданный самой природой сад с его чудными лиственными деревьями, кустами, источниками и ручьями! В окно я видел, однако, лишь огромную глубокую ложбину и высовывавшиеся из нее верхушки деревьев -- все, окутанное густой сеткой дождя. Целый вечер сидел я у окна и глядел на этот ливень из ливней. Право, как будто кто-то задался целью вылить на землю сквозь мелкое сито и Венерн, и Веттерн, и еще парочку других озер! Я заказал себе ужин, но не получил ничего. Мимо меня бегали взад и вперед, на очаге что-то шипело, девушки трещали, работники пили водку, приезжие прибывали, их помещали и угощали и вареным и жареным... Так прошло несколько часов; наконец я разгромил служанку, а она флегматично проговорила: "Да ведь вы сидите и пишете, какая же тут еда!"
Долго тянулся вечер, но и ему пришел конец. В доме стихло; все проезжие, кроме меня, разъехались, рассчитывая, должно быть, обрести лучший ночлег в Хедемуре или Брунбаккене. Дверь на черную половину была не совсем притворена, и я видел в нее сидевших там парней; они играли в засаленные карты; под столом лежал и таращил глаза большой пес; в кухне не было ни души, в горницах тоже; пол был мокрый, ветер выл, дождь так и поливал... "Пора в постель!" -- сказал я себе.
Проспал час, проспал два и пробудился; на дороге перед домом кто-то орал во все горло. Я приподнялся; в комнате царил полумрак -- темнее в это время года ночи здесь не бывают. Поглядел на часы -- за полночь. Кто-то с силой дернул за калитку, послышался громкий мужской голос и затем неистовый стук в ворота. Что это, пьяный или сумасшедший ломится к нам? Ворота открыли, и после недолгих переговоров послышались взвизги женщин, поднялся переполох, беготня, топотня деревянными башмаками, рев коров, ржанье лошадей, грубые мужские голоса... Я сидел на краю постели. Куда деваться? Что делать? Я выглянул в окно; на дороге ничего не было видно; дождь лил не переставая. Вдруг на лестнице послышались тяжелые шаги, дверь в соседнюю комнату растворилась... Потом все смолкло. Я прислушался; моя дверь была заложена на крюк. Опять послышались шаги... Вот подошли и к моей двери, дернули за ручку, потом ударили в нее ногой... А в окно так и барабанил дождь, ветер так и дребезжал стеклами!.. "Есть тут кто-нибудь? -- прокричал чей-то голос. -- В доме пожар!" Я мигом оделся и выскочил на лестницу; тут дыма еще не было видно, но, выйдя на двор (весь дом и все надворные строения были деревянные), я увидел и огонь и дым. Выкинуло из хлебной печи; возле никого не было; какой-то проезжий увидел огонь, заорал, принялся ломиться в ворота и перебудил всех. Женщины подняли визг, а коровы мычанье, когда огонь высунул им свой красный язык.
Явились пожарные, огонь потушили. Уже рассветало; я стоял на дороге всего в каких-нибудь ста шагах от знаменитой долины. Я и пошел туда. Дождь так и лил, вода сочилась отовсюду, вся местность превратилась в сплошное озеро. Лиственные деревья выворачивались от дождя наизнанку и, как вчера тростник, распевали: "Уж мы пьем, пьем, пьем! И ногами, и головами, и всеми телесами, и все-таки держимся на одной ноге! Ура! дождик поливает, а мы распеваем; это наша собственная песенка, и новешенькая!"
А ведь то же самое пел вчера и тростник! То же самое, то же самое! Я глядел, глядел... и могу теперь сказать о знаменитой своей красотой долине одно: красота чистейшей воды!
В ЛЕКСАНДЕ
У хозяйки постоялого двора, где я проживал в Лександе, была внучка, премилый ребенок; все мои пожитки приводили ее в восторг: и пестрый мешок для белья, и шотландский плед, и красная сафьяновая подкладка чемодана. Девочка часто заходила ко мне в комнату, и раз я вырезал ей из листа бумаги турецкую мечеть с минаретом и открытыми окнами; малютка ушла от меня, не помня себя от восторга. Немного погодя я услышал во дворе громкие разговоры и, догадавшись, что дело идет о моем произведении, тихонько вышел на деревянный балкончик и стал глядеть вниз, во двор. Там стояла сама хозяйка и с сияющим лицом показывала собравшейся вокруг нее толпе парней и девушек вырезанную мною мечеть. Все дивились на этот шедевр искусства, а девочка, бедненькая девочка, кричала и протягивала ручонки за своей законной собственностью, которую у нее отняли, -- уж чересчур она была хороша! Я удалился в свою комнату, весьма польщенный таким признанием моего таланта. Минуту спустя в дверь постучали и вошла старушка хозяйка с целой тарелкой пряников.
-- Я славлюсь своими пряниками на всю Далекарлию! -- сказала она. --Только вот пеку-то их все по старому фасону, как пекли еще при моей бабушке. Вы, сударь, так чудесно вырезываете... Не вырежете ли вы мне новых фасонов?