Переводчик: А.А. Федоров-Давыдов
Местность, лежащая вокруг приморского городка Кьёге, совсем почти голая. Правда, она тянется вдоль морского берега, что всегда красиво, но там она могла быть и красивее: кругом раскидываются ровные поля и до леса дорога далекая. Но в родине для каждого есть что-то прекрасное, о чем потом тоскуешь в самой красивой стране света. К тому же, мы должны признаться, что на краю городка, там, где вдоль ручья, впадающего в море, тянутся небольшие сады, летом бывает очень недурно, что находили соседские дети, которые приходили сюда играть и, чтобы добраться друг до друга, продирались сквозь кусты крыжовника. В одном саду росла сирень, в другом -- старая ива, и именно под ней особенно любили дети играть: это им позволялось, хотя ива росла вблизи ручья и они могли легко упасть в воду; но око Господне покоится на детях, иначе какие бы не случались с ними несчастья. Но они сами были очень осторожны с водой, и мальчик даже так боялся её, что его невозможно было заманить в море, где другие дети купались и плескались; его по этому поводу немало дразнили и высмеивали, и он всё молчаливо терпел. Раз маленькой девочке соседа, которую звали Иоганной, приснился сон, что она едет на парусной лодке, а Канут идет к ней, и вода сначала поднимается ему до горла, потом поверх головы, и он, наконец, совсем исчезает. С той минуты, как Канут узнал про этот сон, он не выносил больше насмешек других мальчиков; значит, у него хватило храбрости войти в воду; ведь видела же это Иоганна во сне. Правда, на самом деле он не пробовал, но сном очень гордился.
Родители-бедняки часто сходились вместе, и Канут и Иоганна играли в садах и на дороге, которая тянулась вдоль канав и была обсажена ивами; сломанные верхушки их не отличались красотой, но и деревья стояли тут не ради красоты, а для пользы; гораздо красивее была старая росшая в саду ива, и под ней всегда сидели дети. В самом городке есть большая базарная площадь, и во время ярмарки прилегающие улицы бывали запружены палатками и лавчонками, в которых продавались шелковые ленты, башмаки и разные разности; толкотня всегда бывала страшная, и обыкновенно, точно на смех, шел дождь; пахло шерстяными мужицкими фуфайками, но вместе с тем -- и дивным ароматом медовых и мятных пряников, которыми была битком набита одна из будок. Кстати, вот ведь в чём состояла главная прелесть, -- продавец пряников снимал у отца Канута комнату, и иногда на долю мальчика перепадали маленькие пряники, которыми он, конечно, делился с Иоганной.
Но еще лучше было то, что пряничник умел рассказывать всевозможные истории, даже о своих пряниках. Да, о них он рассказал как-то вечером целую историю, которая произвела такое впечатление на детей, что они никак не могли забыть ее, а поэтому и нам не мешает с ней познакомиться, тем более, что она коротенькая...
-- На прилавке, -- рассказывал пряничник, -- лежали два пряника: один изображал мужчину в шляпе, другой -- девицу без шляпы; лица их помещались на стороне, обращенной кверху, и только с этой стороны на них нужно было смотреть, а не с обратной, с которой вообще никогда не следует рассматривать людей.
На груди с левой стороны у мужчины помещалась горькая миндалина, -- это было его сердце; зато девица была вся сварена на меду; они лежали на прилавке, на выставке, -- лежали там даже очень долго и, наконец, полюбили друг друга; но никто из них не решался заговорить первым, а ведь это необходимо, если хочешь, чтобы из этого что-нибудь вышло.
"Он -- мужчина, он должен, объясниться первым", -- думала она, хотя ее утешало уже то, что ей отвечают взаимностью; что ж, и это недурно! Его мысли были, правда, гораздо ветренее, как обыкновенно бывает у мужчин; он видел себя в мечтах настоящим уличным мальчишкой, обладателем четырех шиллингов; на них он мог купить эту медовую девицу и скушать ее.
