И так лежали они в продолжение многих-многих дней и недель на прилавке и сохли, и мысли девицы становились всё нежнее и всё женственнее. "С меня довольно уже того, что я лежала с ним на одном и том же столе", -- думала она и -- трах! -- переломилась пополам. -- "Если бы она знала мои чувства к ней, может быть, и продержалась бы дольше", -- подумал он...
-- Вот вся история, а вот и они тут оба, -- добавил продавец пряников. -- Жизнь и невысказанная любовь, которая ни к чему никогда не ведет, сделала их немного странными... Ha-те, возьмите их себе...
С этими словами он дал Иоганне цельного мужчину, а Кануту -- надломленную девицу; но дети были так потрясены слышанной историей, что у них не хватило духу съесть влюбленных.
На следующий день они отправились с ними на кладбище и сели там у церковной ограды, густо покрытой и зимой, и летом плющом, как богатым ковром; здесь они поставили пряники между зеленых ползучих ветвей на солнышке и рассказали другим собравшимся около них детям историю про невысказанную любовь, которая ничего не стоит, т. е. любовь, потому что история сама по себе была очень занятная, -- это признали все; но в минуту раздумья внезапно один из мальчиков, самый старший, ради злой шутки, съел надтреснутую девицу.
Дети поплакали, а потом, -- вероятно, для того, чтобы прекратить муки одиночества оставшегося жениха, -- съели и его; но история осталась у них навсегда в памяти. Постоянно вместе сидели дети под кустом сирени или под ивой; и девочка пела песенки чистым, как колокольчик, голоском; у Канута не было никакого голоса, но он знал слова песни, а собственно говоря ведь, и это недурно.
Жители Кьёге, даже жена торговца галантерейными принадлежностями, всегда останавливались и прислушивались, как поет Иоганна. -- "Прелестный голосок у этой девочки", -- говорили они.
То были чудные дни; но вечно длиться они не могли. Соседи расстались; мать Иоганны умерла, и отец подумывал опять жениться, но уже в столице, где всегда было можно найти кусок хлеба, и где ему пообещались достать место посыльного, -- а служба эта доходная. Соседи расстались со слезами; плакали дети, а родители дали друг другу слово писать хоть раз в год.
Канута отдали на выучку к сапожнику, -- нельзя же было взрослому мальчику шататься без дела. Его также конфирмировали.
Ах, с какой бы радостью он провел этот радостный день в Копенгагене с маленькой Иоганной! Но он оставался в Кьёге и ни разу не был в Копенгагене, хотя от городка до столицы было всего пять миль расстояния, и при ясной погоде через пролив Канут видел башни, а в день конфирмации -- далее золотой крест на церкви Богородицы.
Ах, всеми своими помышлениями он был с Иоганной! Думала ли она о нем? Да. Перед Рождеством от её родителей пришло письмо, в котором они писали, что им очень хорошо живется в Копенгагене, и что на долю Иоганны, благодаря её прекрасному голосу, выпало большое счастье: она участвует в комедиях с пением и уже зарабатывает деньги; из них она посылает своим дорогим соседям в Кьёге целый талер и желает радостно провести сочельник; она просит их выпить за её здоровье, -- это она сама приписала в конце письма и прибавила: "М ой привет Ка н уту "...