Вся семья плакала, но от радости. Всё время мысль об Иоганне наполняла душу Канута, и теперь он видел, что и она думает о нем, и чем ближе подходило время, когда должна была кончиться его выучка, тем яснее сознавал Канут, что он любит Иоганну, и что она должна быть его женой; при этом губы его улыбались, и он еще быстрее тянул дратву; часто в такие минуты он всаживал шило в собственный палец и довольно глубоко, по это не беда. Он вовсе не желал сыграть в молчанку, как это сделали пряники; история должна была служить ему хорошим примером.
Наконец, он стал подмастерьем, связал свой ранец и в первый раз в жизни собрался в Копенгаген, где должен был поступить к знакомому мастеру. Как удивится и обрадуется ему Иоганна! Ей было теперь семнадцать, а ему девятнадцать лет.
Еще в Кьёге он хотел купить ей обручальное кольцо, но подумал, что в Копенгагене такие вещи должны быть гораздо лучше. Простившись с отцом и матерью, в дождливый день поздней осени он пешком вышел из родного города. Листья осыпались с деревьев, и, весь промокший, он пришел в большой город к своему будущему хозяину.
В следующее воскресенье он решил отправиться к отцу Иоганны. Из сундучка было вынуто новое платье, и Канут надел новую шляпу, купленную в Кьёге, которая к нему очень шла, а прежде он всегда носил картуз. Он нашел дом, где они жили, и взошел вверх по высокой лестнице. У него даже голова закружилась: как это здесь в большом городе все живут друг над другом?
В комнате всё говорило о хорошем достатке, и отец Иоганны принял его очень радушно; жену его Канут не знал, но она протянула ему руку и предложила выпить кофе.
-- Вот обрадуется Иоганна, когда увидит тебя!.. -- сказал отец. -- Ты стал славный малый... А вот посмотри на нее... Да, много радости вижу я от неё и с Божьей помощью увижу еще больше. У неё своя комната, и она нам за нее платит...
И отец, как посторонний человек, вежливо постучал в дверь, и они вошли. Ах, как там было хорошо! Во всем Кьёге не нашлось бы такой комнатки, и у королевы не могло быть уютнее. Всюду были коврики, длинные занавески до самого пола, даже бархатное кресло, и всюду цветы и картины, и зеркало, в которое по нечаянности можно было взойти, потому что оно было величиной с дверь. Всё это Канут увидал сразу, хотя смотрел только на Иоганну. Она выросла и была совсем другая, чем он ее себе представлял, но гораздо красивее.
В целом Кьёге не было такой девушки, настоящая барышня. И как странно, точно на чужого, взглянула она на Канута, но это длилось не больше секунды; она бросилась к нему и чуть-чуть не расцеловала его, но вовремя остановилась. Да, она в самом деле обрадовалась своему другу детства. У неё даже слезы выступили на глазах, и она так много расспрашивала Канута обо всем -- об его родителях, о сиреневом кусте и об иве -- и называла их "матушка-сирень" и "батюшка-ивовое дерево", точно они были людьми. Но почему же и нет? Ведь были же для них медовые пряники живыми людьми!.. О них она тоже вспомнила; вспомнила и об их невысказанной любви, как они лежали на прилавке и треснули, и при этом смеялась так весело, что у Канута горели щеки, и сердце замирало, как никогда. Нет, она ничуточки не изменилась... По её просьбе, -- он это хорошо заметил, -- старики пригласили его провести у них вечер, и она разливала чай и сама протянула ему чашку, а потом взяла книжку и начала читать вслух, и Кануту казалось, что в книге говорится об его любви, -- так совпадало то, что она читала, с его собственными мыслями; после этого она спела простую песнь, но в её передаче она была, как дивный рассказ; казалось, в ней изливалось всё её сердце.
Да, конечно, она любила Канута. Слезы текли у него по щекам, и он не мог произнести ни слова; ему самому казалось, что он пошутил, но она пожала ему руку и сказала:
-- У тебя доброе сердце, Канут. Оставайся всегда таким!..