"Дух улетит, и Гольберг ваш умрет!" --
Сказала смерть. Но рек Торвальдсен: "Будет жить!"
И вновь вот в этой глине он живет!
Торвальдсен лепил свой большой барельеф "Шествие на Голгофу", который ныне украшает церковь Богоматери, и я раз как-то утром зашел посмотреть его работу. "Скажите мне, -- спросил он, -- верно ли я одел Пилата? Как по-вашему?" "Не смейте ничего говорить ему! Все верно, все превосходно!" -- закричала баронесса Стампе, которая почти безотлучно находилась возле Торвальдсена. Но Торвальдсен повторил свой вопрос. "Ну, хорошо! -- сказал я. -- Если уж вы спрашиваете меня, то я скажу, что, по - моему, Пилат ваш одет скорее, как египтянин, нежели, как римлянин!" "Ну вот, не казалось ли этого и мне!" -- сказал Торвальдсен, протянул руку и уничтожил фигуру. "Теперь вы причиной, что он уничтожил бессмертное творение!" -- вскричала баронесса. "Создадим новое бессмертное творение!" -- весело сказал Торвальдсен и вылепил нового Пилата, которого мы теперь видим на барельефе в церкви Богоматери.
Летом Торвальдсен ежедневно уходил купаться в купальню, находившуюся на взморье, довольно далеко от усадьбы. Раз я встретил его уже на обратном пути домой, и он весело закричал мне: "Ну, сегодня я чуть было совсем не остался там!" И он рассказал, что, вынырнув из воды, он попал головой под дверь купальни и так ударился об нее, что чуть не высадил ее из петель. "Потемнело маленько в глазах, да и прошло! А случись со мной обморок, пришлось бы вам искать меня там, в воде!"
Последний день его рождения был торжественно отпразднован в Нюсё. Затеяли спектакль: были поставлены водевиль Гейберга "Апрельские шутки" и "Сочельник" Гольберга, а я написал застольную песню, которую и спели за обедом. Кроме того, я сымпровизировал еще другую. Баронесса призвала меня к себе рано утром и сказала, что Торвальдсена, наверное, очень позабавит, если мы разбудим его утренней музыкой, ударяя в гонг, колотя по сковороде вилками, ножами, водя пробкой по стеклу и прочее. При этом надо было также петь что-нибудь, все равно что, лишь бы веселое. И вот она тут же заставила меня написать шутливую песенку, которую мы и исполнили перед комнатой Торвальдсена. Я пел соло, а остальные хором подхватывали припев под оглушительный аккомпанемент наших музыкальных инструментов. Скоро Торвальдсен вышел из комнаты, еще в халате и в туфлях, и, размахивая своим рафаэлевским беретом, пустился вместе с нами в пляс, повторяя тот же припев:
Будем топать мы ногами,
Пусть с нас льется пот ручьями.
Сколько жизни и веселья кипело в этом бодром, крепком старике!
В самый день смерти его я еще сидел с ним рядом за столом. Мы обедали у барона и баронессы Стампе, которые зимой жили в Копенгагене на улице Кронпринцессы. Кроме нас обедали Эленшлегер, художники Сонне и Константин Гансен. Торвальдсен был необыкновенно весел, пересказывал разные остроты "Корсара" (Датский сатирический журнал. -- Примеч. перев. ) которые его очень забавляли, и говорил о своей предполагаемой поездке в Италию. День был как раз воскресный, и вечером в королевском театре шла в первый раз трагедия Гальма "Гризельда". Эленшлегер собирался в этот вечер что-то читать Стампе. Торвальдсена больше тянуло в театр, и он звал меня с собой, но в этот вечер мой авторский билет был недействителен и я, зная, что пьеса пойдет и завтра, решил подождать. Я простился с Торвальдсеном и пошел к дверям, а он остался подремать в кресле и уже закрыл глаза. В дверях я обернулся, а он как раз в эту минуту открыл глаза, улыбнулся мне и кивнул головой. Это было его последнее прости.