Весь этот вечер я просидел дома, а утром слуга отеля, где я жил, сказал мне: "Удивительно, что случилось с Торвальдсеном! Вдруг умер вчера!" "Торвальдсен! -- воскликнул я, пораженный. -- Он и не думал умирать! Я обедал с ним вчера!" "Говорят, он умер вчера в театре!" -- сказал слуга. "Он, верно, заболел только!" -- возразил я, вполне веря этому, но сердце мое как-то сжималось от страха. Я схватил шляпу и поспешил в квартиру Торвальдсена. Тело его лежало на постели. Комната была полна набравшимися сюда чужими людьми, на полу стояли лужи от снега, нанесенного ими в комнату, воздух был тяжелый, спертый, никто не говорил ни слова. Баронесса Стампе сидела у постели и горько плакала. Я был глубоко потрясен.
Похороны Торвальдсена были скорбным национальным торжеством.
Все тротуары, все окна домов были сплошь заняты мужчинами и женщинами в трауре, все невольно обнажали головы, когда печальная колесница проезжала мимо. Тишина и порядок были удивительные, даже буйные уличные мальчишки и дети последних бедняков стояли смирно, держась за руки и образуя цепи по обеим сторонам улиц, по которым везли гроб. У церкви Богоматери гроб был встречен самим королем Христианом VIII. Вот загудел церковный орган, раздались дивные могучие звуки похоронного марша Гартмана, и, казалось, будто сами хоры ангелов присоединились к оплакивавшим Торвальдсена людям. Студенты пропели над гробом мою песнь, тоже положенную на музыку Гартманом.
Дорогу дайте к гробу беднякам --
Из их среды почивший вышел сам!
Страну родную он резцом прославил
И память по себе на век оставил.
Так гимном плач пускай звучит в устах:
Покойся с миром, славный прах!..