В это время по небу пронеслась падающая звезда, оставляя за собой длинную светлую полосу.
-- Что это было? -- закричала селедочная голова. -- Кажется, упала звезда? И, кажется, прямо в фонарь? Ну, да, конечно, уж если такие высокопоставленные особы являются кандидатами на эту службу, мы можем пожелать спокойной ночи и удалиться восвояси.
И они все трое привели это в исполнение. А от старого фонаря между тем разливался необычайно яркий свет.
-- То был чудный подарок! -- сказал он, -- Светлые звезды, которыми я всегда так любовался, и которые так дивно горят, как я, несмотря на всё мое желание, на все мои мечты, никогда не мог гореть, всё-таки не оставили меня, старого, убогого фонаря, без внимания и послали мне подарок, особенность которого заключается в том, что я не один буду видеть ясными, живыми все мои воспоминания, но и все те, кого я люблю. В этом и заключается истинное удовольствие, потому что счастье неразделенное -- только полсчастья.
-- Это делает честь твоим убеждениям, -- сказал ветер. -- Но для этого необходимы восковые свечки. Если их не зажгут в тебе, твои редкие способности не будут иметь для других никакого значения. Видишь, звезды об этом не подумали: они принимают тебя и вообще всякое другое освещение за восковые свечи. Но довольно, я улягусь... -- и он улегся.
-- Вот тебе и на, -- восковые свечи! -- сказал фонарь. -- Их и прежде-то у меня не было, да и впредь, наверно, не будет. Только бы не попасть на плавильный завод.
На следующий день... нет, следующий день мы лучше обойдем молчанием.
На следующий же вечер фонарь лежал в большом дедовском кресле. И отгадай где? -- у старого ночного сторожа! В награду за свою долголетнюю безупречную службу он выпросил у головы позволение оставить себе старый фонарь, который он двадцать четыре года тому назад, в день поступления своего на службу, собственноручно зажег в первый раз. Он смотрел на него, как на свое детище, потому что у него самого не было детей, и фонарь был ему подарен.
Теперь он лежал в старом кресле, около теплой печки. Казалось, он даже стал как-то больше, потому что один занимал всё кресло. Старики сидели за ужином и дружелюбно поглядывали на старый фонарь, которому с удовольствием отвели бы местечко за своим столом. Правда, жили они в подвале, фута на два ниже уровня земли, и чтобы попасть в комнату, нужно было спуститься вниз по асфальтовому коридорчику; но в самой комнате было тепло и уютно; дверь была забита по щелям войлоком, всё блестело чистотой, на окнах и перед узенькими кроватями висели занавески. На подоконниках стояли два прекурьезных цветочных горшка, которые матрос Христиан привез откуда-то из Западной или Восточной Индии. Они были сделаны из глины и представляли двух слонов; спин у них не было, а вместо них из земли, которой они были наполнены, росли: из одного зеленый лук, -- это был огород; из другого куст -- герани, -- это был цветник. На стене висела олеография "Конгресс в Вене", на которой старики могли видеть всех королей сразу. Стенные часы, с тяжелыми свинцовыми гирями, отбивали свое "тик-так" и всегда спешили вперед: -- "гораздо лучше, -- говорили старики, -- чем если бы они отставали".
Итак, они сидели и ужинали, а фонарь, как было упомянуто, лежал в прадедовском кресле как раз около печки; ему казалось, что весь мир перевернулся вверх дном, но, когда ночной сторож взглянул на него и заговорил о том, что они вместе пережили в туман и непогоду, в короткие светлые летние ночи, в долгие зимние вечера, когда бушевала метель, и когда мечтаешь в своем уголке, фонарь мало-помалу пришел в себя. Он видел всё так ясно, точно это происходило сейчас; да, ветер ловко воскресил его память, словно огнем озарил окружавший его мрак.