-- Верю! -- сказал я. -- Верю всему! Уйди же, уйди!
-- А ты откажешься от желания стать поэтом, писать стихи -- на бумаге, грифельной доске, на чем бы то ни было? Тогда я оставлю тебя! Но я вернусь, как только ты опять возьмешься за стихи!
-- Клянусь, оставлю все! -- сказал я. -- Только бы мне никогда больше не видеть, не чувствовать тебя!
-- Видеть-то ты меня будешь, только в более приятном и дорогом для тебя образе -- в образе тетушки Миллэ, и я буду говорить тебе: "Сочиняй, мой милый мальчик! Ты великий поэт; пожалуй, величайший из наших поэтов!". Но если ты поверишь мне и возьмешься за кропание стихов, я положу твои стихи на музыку и разыграю ее на твоих зубах! Так-то, милый мальчик! Помни же обо мне, беседуя с тетушкой Миллэ!
Тут она исчезла.
На прощанье я получил в челюсть еще один укол раскаленным шилом. Но вот боль начала утихать... Я как будто скользил по зеркальной глади озера, вокруг меня цвели белые кувшинки с широкими зелеными листьями... Они колыхались, погружались подо мною, увядали, распадались в прах, и я погружался вместе с ними, погружался в какую-то тихую бездну... Покой, тишина!.. "Умереть, растаять, как снежинка, испариться, превратиться в облако и растаять, как облако!" -- звучало вокруг меня в воде.
Сквозь прозрачную воду я видел сияние великих имен, надписи на развевающихся победных знаменах, патенты на бессмертие, начертанные на крыльях мухи-поденки.
Я погрузился в глубокий сон, без сновидений, и не слышал больше ни воя ветра, ни хлопанья ворот, ни звона колокольчика, ни гимнастики верхнего жильца.
Блаженство!
Вдруг налетел такой порыв ветра, что запертая дверь в комнату, где спала тетушка, распахнулась. Тетушка вскочила, надела башмаки, накинула платье и вошла ко мне. Но я спал -- рассказывала она мне потом -- сном праведника, и она не решилась разбудить меня. Я проснулся сам; в первую минуту я ничего не помнил, не помнил даже, что тетушка ночевала тут, в доме, но потом припомнил все, припомнил и ужасную ночную гостью. Сон и действительность слились в одно.