Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Так вот, Катечка, слушай теперь ты. Вот я стрелял и хотел тебя убить...
Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Неужели ты хотел меня убить?
Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Постой. Но следует ли отсюда, что я теперь стал вообще убийцей и вообще могу убивать, грабить и так далее? Ах, деточка моя, не только не следует, а совсем наоборот! С тех пор, как в моей руке побыла смерть, я так ценю, так понимаю чужую человеческую жизнь. Первое время, тогда, даже странное что-то со мной делалось: взгляну случайно на какого-нибудь человека, на улице или у нас в Думе, и подумаю: а как легко можно его убить! - и мне станет так его жалко и хочется быть таким осторожным, чтобы даже нечаянно как-нибудь...
Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Ты другой. Я понимаю, что ты говоришь, но ты другой. Милый, об этом совсем не надо говорить, но я только немного... Слушай: когда я лежала - в больнице, потом уже, то мне было... так стыдно и страшно... Нет, не могу!
Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Да, не надо, не надо. И вот еще что, Катя: об этом совсем и никогда не надо говорить.
Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Хорошо. Ментиков здесь.
Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Он не существует.
Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Хорошо.
Г е о р г и й Д м и т р и е в и ч. Совсем, понимаешь? этого не было. Ты, может быть, не поверишь мне...
Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Я тебе верю.