Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Нет, правда. Больше никого не было.
К о р о м ы с л о в. Это ужасно, Катя! К несчастью, я художник, на всю жизнь испорченный человек, и минутами я - как бы тебе это сказать? - даже с некоторым интересом, удовольствием вижу, как выявляется в тебе это новое и... И мне хочется раздеть тебя - нет, нет!.. и писать с тебя вакханку, Мессалину, и вообще черт знает кого. Боже мой, какая это темная сила - человек! Не знаю, чувствуешь ли ты это сама или нет, но от тебя исходит какой-то дьявольский соблазн, и в твоих глазах... минутами, конечно...
Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Чувствую.
К о р о м ы с л о в. Ты этого хочешь?
Екатерина Ивановна молча перебирает пуговицы.
Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Не знаю. Может быть.
К о р о м ы с л о в. Пусти! Екатерина Ивановна. Поцелуй. Коромысло в. Пусти же! Екатерина Ивановна. Поцелуй меня.
Коромыслов отрывается и ходит. Екатерина Ивановна остается на том же месте, стоит, опустив глаза и бросив руки вдоль тела. Молчание.
К о р о м ы с л о в. Я не знаю, какою вы были раньше, Екатерина Ивановна, я плохо знаю вас, как плохо знаю всех женщин, которые не мои любовницы, но теперь - вы ужасны! И я ошибся: вы не вакханка. Вы что-то мертвое, умершее, и вы развратничаете или начинаете развратничать во сне!
Е к а т е р и н а И в а н о в н а. Постойте!