О н у ф р и й. Бывает на лекциях, не то что ты, Сережа.
Д и н а. Ну да, этот самый. Давно когда-то, еще студентом, он был сослан в Сибирь, там женился, но жена и ребенок отчего-то у него умерли, и вот... ну, да он сам расскажет, он так трогательно об этом говорит. Очень милый! И я хотела, чтобы вы до собрания сами познакомились с ним, во всяком случае это интересно...
Л и л я. Еще бы не интересно! Ведь это совсем как Фауст: был стариком, вдруг сделался молодой, студент, на лекции ходит.
П е т р о в с к и й. Ну, не совсем молодой... Неужели ему сорок семь лет?
Д и н а. Сорок семь или сорок восемь, наверное не знаю. Он очень сохранился, лицо моложавое, почти без морщин и такое... чистое; и хорошая фигура. (Улыбаясь.) Он умеет и одеться.
Т е н о р. И нарочно покороче стрижет волосы - a я бы на его месте такую белую гриву запустил. Ха-ха!
Л и л я. Ну, пустяки, только бы не лысый. Ужасно боюсь лысых...
К о з л о в. Да о чем вы, господа? Лысый не лысый, тут речь о деле идет, а они... Как твое мнение, Костик - выскажись, как наш председатель, ты и устав блюдешь.
К о с т и к. Нельзя принять. Какая бы там у него душа и шевелюра не была, а раз он не стародубовец - в землячество принять нельзя. Пусть идет в свое.
Д и н а. У него своего землячества нет: та гимназия, где он когда-то учился, не то совсем закрыта, не то перенесена в другой город.