Т е н о р громко смеется.
С т. с т у д е н т. Чего ты?
Т е н о р. Петровский рассказывает всем, что ты влюблен в Дину. Верно, старик, сознайся?
С т. с т у д е н т (встает и снова тихо садится, руки его дрожат). Какой вздор! Если это шутка, то очень... некрасивая. Я же прекрасно знаю, что Дина Абрамовна... любит тебя, и это вполне естественно. И если я и думаю о чем-нибудь, так только о том: сумеешь ли ты, Александр Александрович, оценить эту прекрасную и гордую любовь. Должен откровенно сказать тебе, надеясь, что ты не поймешь меня дурно: такую чистую и обворожительную девушку, как Дина Абрамовна, с такой лучезарной огненной красотой, одаренную таким богатством душевных сил, я встречаю впервые... И я... искренно поздравляю тебя.
Т е н о р. А скажи, старик: твоя жена была похожа на Дину?
С т. с т у д е н т (мучаясь, но голосом спокойным). Наташа? Нет, она была совсем другая. Это была скромная, пожалуй, даже не особенно красивая девушка, очень робкая на людях, - застенчивая, да. Мимо нее можно было пройти сто раз, не заметив ее, но если кто узнавал ее ближе...
Т е н о р. Помнится, ты вначале что-то другое говорил - что она была красива...
С т. с т у д е н т. Разве? Это так тебе показалось. Я не мог говорить другого. Как же я мог говорить другое, когда я так хорошо ее помню. Конечно, помню! И глаза, и ее улыбку, и тихий голос, все помню. Правда, вся та моя жизнь как-то посерела, почему-то лучше всего я вижу наши серые бесконечные заборы, серые дома, - но ее!
Т е н о р. Ха-ха-ха! А я подумал, что ты уже забыл. Ты, ей-Богу, что-то другое рассказывал. Финтишь ты, старик!
С т. с т у д е н т. Да нет же, как тебе не стыдно! Забыть - это значило бы изменить Наташе, как же это возможно! Что же тогда значит этот год, который я провел в сумасшедшем доме, - или это была симуляция? (Смеется.) Чудак ты, Тенор, вот что я тебе скажу! Чудак!