И ушла к маленькому Пете. А горничная Даша была так очарована обширностью и великолепием квартиры, что только удивлялась и растерянно хохотала. И ее прогнали назад в кухню.
-- Порядочная она-таки деревня! -- заметила Елена Петровна.
-- Славная баба! -- сказал Николай Гаврилович, и они опять пошли в кабинет, чтобы еще раз осмотреть письменный стол и кресла и составить приблизительный список необходимых вещей.
Со следующего дня Елена Петровна и Николай Гаврилович, когда ему было свободно, начали ездить по магазинам, присматривались к мебели, приценялись и часто спорили до того горячо, что ночью укладывались спать спиною друг к другу. Потом начали каждый день привозить вещи. Снимались с крючков и шпингалетов двери и широко распахивались, вместе с холодным воздухом входили здоровые неуклюжие мужики и громко стучали сапогами по паркету, и бережно вносилась дорогая мебель, слегка потускневшая от уличной сырости. Когда ее ставили на место, в первые минуты она стояла неловко, как чужая, мешала ходить и было в ее присутствии немного неловко, как в присутствии постороннего человека. Но скоро мебель освоилась и приняла вид спокойной твердости и постоянства, и люди научились обходить ее не толкая. Особенно прочно утвердился громадный высокий шкаф: грудью вперед, суровый, все подавляющий своим величием и строгостью, он сразу занял прочное положение, и по вечерам, когда еще не зажигался огонь, Даша боялась смотреть на него. И называла она его "скаженный".
Все это стоило много денег, и вначале Николай Гаврилович хмурился и говорил, что не понимает, зачем нужна им эта дорогая и красивая мебель, к которой боязно прикоснуться. Но потом увлекся сам, и Елене Петровне пришлось сдерживать его, а он горячо доказывал необходимость покупать именно дорогую мебель, которая по своей прочности оказывается выгоднее дешевой. И опять они ссорились. Из-за драпри на окна они так горячо поспорили, что Елена Петровна целый час лежала на кровати и плакала. Дело в том, что Николай Гаврилович очень любил свет и не выносил ни цветов на окнах, ни занавесок и драпри, а жена его говорила, что без драпри в комнате неуютно и что всегда их можно сделать так, чтобы они не застили света. Когда жена расплакалась, Николаю Гавриловичу стало жаль ее, он пошел в спальню и начал ее утешать.
-- Ну черт с ними: драпри так драпри! -- сказал он, целуя ее холодную и мокрую щеку.-- Стоит огорчаться из-за таких пустяков.
-- Ты не понимаешь меня! -- всхлипнула по-детски Елена Петровна.-- Я хочу, чтобы тебе было лучше, а ты бранишься и кричишь на меня.
Николаю Гавриловичу стало совестно, и он сам пошел покупать драпри, а когда драпри были повешены, выражал живейшее удовольствие. И действительно: если их как следует раздернуть, свету получалось вполне достаточно, почти столько же, как и без них. Оттого что дело так хорошо уладилось, обоим стало очень весело, и они расшалились, как дети. Николай Гаврилович стал вспоминать прошлое, как они делали это в лучшие минуты своей жизни, и задумчиво сказал:
-- Когда я еще не говорил тебе о своей любви и моя любовь была, как еще не обитая мебель...
Они расхохотались, и Николай Гаврилович потянулся, чтобы поцеловать жену. Но она уклонилась и убежала в угол. Николай Гаврилович погнался за нею, и со смехом они забегали по всем комнатам. Прибежал Джек и от радости, что всем весело, залаял; приплелся на своих кривых еще ножках Петя и засмеялся. Наконец, поймав жену и сломив ее сопротивление, запыхавшийся Николай Гаврилович поцеловал ее в шею долгим поцелуем, а она счастливо закрыла глаза, розовая и красивая от беготни и счастья.