С т о р и ц ы н (ходит). Печально, печально... Странно и печально. Вот он говорит, что каждое сердце устает к сорока годам - неправда это, Модест. Как может устать сердце? - это вздор. Сердце может плакать, кричать от боли, сердце может биться, как в оковах, но усталость! Мне сорок шесть лет, - а иногда тысячу сорок шесть, но с каждым днем жизнь я люблю все больше, работу мою все нежнее... К черту усталость, старик!
М о д е с т П е т р о в и ч. На тебя, Валентин Николаевич, вся Европа смотрит.
С т о р и ц ы н. Не шевелись, старик! Он сед и желт, как пергамент, что понимает он в радости? Он как глухой в опере. Откуда знать ему эту силу внезапных очарований, - радость трагического, - великолепный ужас внезапных встреч, неожиданных открытий, провалов и высот. Усталость! Вообрази, старик, что ты ученый и что ты тысячу лет искал...
Входит Е л е н а П е т р о в н а - высокая, полная дама с бурным дыханием. Лицо ее еще красиво, но очень сильно напудрено. Особенно красивы глаза.
С т о р и ц ы н (подавляя выражение неудовольствия). Ну что? наконец успокоилась, Елена?
Е л е н а П е т р о в н а (пробуя его голову). Тебе не лучше?
С т о р и ц ы н (осторожно отводя руку). При чем же здесь голова! Что у меня - дизентерия, как у грудного младенца?
Е л е н а П е т р о в н а. Не волнуйся. Прокопий Евсеевич сказал, что прежде всего ты должен избегать волнений. Ах, Валентин, я так беспокоюсь! Ну, послушай меня, ну, поедем за границу, ты там отдохнешь, рассеешься. Будем ходить по музеям, слушать музыку...
С т о р и ц ы н. Нет. Мне надо работать, Лена.
Е л е н а П е т р о в н а. Тогда зачем же ты жалуешься?