С т о р и ц ы н (вдруг совершенно спокойно). И вы думаете, что я вас боюсь?
С а в в и ч. Не знаю-с. Но человек, который левой рукой выжимает два пуда, должен внушать некоторое почтение, это я знаю-с. Мамыкин, пойди-ка сюда.
Е л е н а П е т р о в н а. Не надо Мамыкина, ну, для меня, ну, я прошу, ну, я умоляю, наконец! Ведь это мой позор, я умру от стыда...
С а в в и ч. Нет, отчего же не надо? Пусть посмотрит, как профессора обращаются с женщинами, пусть поучится гуманизму. Это ему и для записной книжки пригодится. Мамыкин! Посмотри.
М а м ы к и н (входит, потупившись). Ну, чего я там не видал, я лучше уйду.
С а в в и ч. Нет, ты будешь смотреть, раз я тебе говорю! Вот тебе - смотри: знаменитый профессор, талант, цветы и поклонение - тебе подносили когда-нибудь такие букеты, Мамыкин? (Берет со стола букет, тычет им в нос Мамыкину, потом бросает в угол.) А с женой обращается, как с кухаркой! Может быть, профессор, вы бы и ударили ее, как меня собирались? Она женщина беззащитная. Попробуйте.
Модест Петрович, шатаясь, ходит по кабинету, закрывает лицо и глаза руками, бормочет.
М о д е с т П е т р о в и ч. Боже мой, Боже мой, Боже мой!
Е л е н а П е т р о в н а. Сядь, Модест! Не надо, Гавриил Гавриилыч, он болен, он не оскорблял меня. Я сама... Я сама...
М о д е с т П е т р о в и ч. Боже мой, Боже мой, Боже мой!