-- Вам уже приходилось иметь дело с учениками? -- снова тихим, мягким голосом начала Вольская.
-- Как же, и не один раз, -- все так же отрывисто, почти грубо отвечал Лавров.
-- Видите ли, моему сыну только девять лет, он мальчик способный, но очень болезненный, впечатлительный, с ним надо быть как можно осторожнее, не утруждать его очень учением. У него в первый раз учитель. Собственно, я за женское воспитание, мне кажется, ему еще слишком рано мужское, но этого хочет мой муж. А потому, если мы поладим, то я попрошу вас быть с ним как можно осторожнее, не прибегать ни к каким резким мерам, ни к наказаниям.
Вольская говорила тихо, спокойно, в ее голосе слышалась какая-то добрая, чувствительная нотка; она совсем не подходила к тому портрету, который нарисовал себе Лавров перед ее появлением.
"Кажется, барыня-то ничего себе", -- думал Лавров, и с лица его понемногу начало сходить угрюмое выражение.
-- Зачем же прибегать к каким-нибудь мерам, -- начал он. -- Ведь они годны к известному роду детей. Да я вообще против всяких сильных мер, они большею частью озлобляют или убивают Детское самолюбие, а это главное, что надо щадить и оберегать.
Вольская все время с большим вниманием слушала Лаврова, ловя его каждое слово.
-- Да, да, -- произнесла она, -- именно так, вы правы, совершенно правы. Я очень рада, что вы одинакового со мной мнения.
Вольская положительно начала нравиться Лаврову, она говорила с какой-то ласкающей мягкостью, в манерах и в разговоре ее виднелась какая-то непринужденная простота, что Лавров забыл и свои сапоги, и пиджак, и то, что он сидит в роскошной гостиной.
-- Я бы очень хотела, -- продолжала Вольская, -- чтобы мой мальчик вас полюбил, это главное; когда дети любят своих учителей и наставников, учение всегда идет хорошо и не бывает им в тягость.