Въ 8-т днѣ разсказовъ мы опять имѣемъ дѣло съ тою же "beffa", здѣсь идетъ рѣчь о насмѣшкахъ, которыя разыгрываются мужчинами надъ женщинами и обратно,-- вообще о насмѣшкахъ одного надъ другимъ. Уже по одному заглавію можно судить, что дѣло не обходится тутъ безъ циническихъ сюжетовъ, но мы не вращаемся такъ исключительно среди семейной грязи, какъ въ предъидущемъ двѣ. Новеллы восьмого дня наиболѣе соотвѣтствуютъ тому тѣсному значенію термина "nuovo" -- новый, которое имѣетъ онъ во Флоренціи того времени и которое придаетъ повѣсти ея комическій, насмѣшливый характеръ. Здѣсь насмѣшка разыгрывается надъ людьми "новыми", глупыми, недогадливыми, на которыхъ сыпятся шутки и побои отъ весельчаковъ, изобрѣтателей равныхъ "новинокъ". Про одного остряка въ 6-мъ двѣ 6-й новеллы Боккачіо говоритъ, что у него всегда были въ запасѣ "le pin nnove novelle" -- самыя "новыя", смѣшныя выдумки. Нечего говорить, что остроуміе въ проказахъ этихъ шутниковъ кажется въ наше время такъ же плоско и наивно, какъ и въ изящно-разсказанныхъ анекдотахъ 6-го дня, но здѣсь, какъ и тамъ, выводятся на сцену живыя лица, и "beffa", порожденіе чисто-мѣстной жизни, воплощается въ рядѣ законченныхъ художественныхъ образовъ. Если въ пересказѣ мелкой колкости разсказчикъ умѣетъ рельефно очертить ситуацію, намѣтить типъ, поражающій и теперь, на разстояніи столькихъ вѣковъ, своей жизненностью и реальностью, то естественно, что и въ этомъ днѣ "Декамерона" мы встрѣчаемся съ тѣми же качествами повѣствованія. Типъ, который здѣсь очерченъ съ неподражаемымъ мастерствомъ, это -- комическій типъ человѣка "новаго", того глупаго, довѣрчиваго "Каландрино", имя котораго вошло въ пословицу и стало нарицательнымъ для извѣстнаго рода характеровъ. Позднѣйшіе писатели, пользуясь типомъ, увѣковѣченнымъ въ "Декамеронѣ", нѣсколько шаржировали его: такъ, знаменитая въ итальянской литературѣ, какъ первая, классически-правильно написанная, комедія кардинала Биббіены, носитъ названіе "La Calandria", но имени главнаго дѣйствующаго лица -- Баландро, довѣрчиваго, обманываемаго мужа, способнаго повѣрить самымъ невообразимымъ небылицамъ.
Каландрино -- историческое лицо: живописецъ, жившій незадолго до Боккачіо, онъ, вѣроятно, еще памятенъ былъ многимъ современникамъ новеллиста; особенно много насмѣшекъ переносилъ онъ отъ своихъ собратовъ художниковъ, которые шалостями славились на всю Флоренцію. Самъ Джіотто, геніальный двигатель средневѣковой итальянской живописи, былъ, по свидѣтельству Боккачіо и Саккетти, истымъ флорентинцемъ въ дѣлѣ остроумія и шутливости, а талантливые послѣдователи его шли въ этомъ отношеніи по стопамъ учителя, пользуясь независимостью таланта, вольностью своего города и своего цеха, чтобъ безпрепятственно продѣлывать равныя болѣе или менѣе безобидныя проказы. Въ "Декамеронѣ" главными зачинщиками и участниками шутокъ надъ Каландрино является Бруно и Буффальмакко (1340 ум.). Послѣдняго Вазари {Vite del pea eccelenti pittori scaltori ed archhetti, t. III.} рекомендуетъ какъ шутника, "nomo burlevole celebrato da Messir Giovanni Boccaccio", пріятеля Бруно и Каландрино, живописцевъ тоже веселыхъ и шутливыхъ, "faceti е piacevoli", и въ подтвержденіе приводитъ нѣсколько анекдотовъ про него, разсказанныхъ въ 4-хъ новеллахъ Саккетти. Для біографа XVI-ro вѣка новеллисты XIV-то были достовѣрными источниками, по которымъ онъ не затруднялся характеризовать историческую личность; какъ про Джіотто Вазари приводитъ новеллы Саккетти, такъ точно и про Буффальмакко онъ ссылается на авторитетъ обоихъ новеллистовъ, подтверждая, такимъ образомъ, взглядъ на новеллу, какъ на воспроизведеніе дѣйствительной жизни въ ея смѣшныхъ, "новыхъ" проявленіяхъ. Если, такимъ образомъ, новелла служитъ для послѣдующихъ поколѣній выраженіемъ общественнаго мнѣнія о художникѣ, то, очевидно, что новеллистъ писалъ разсказы, группируя въ болѣе или менѣе художественное цѣлое тѣ анекдота, толки и слухи, которыми народная молва окружала популярныхъ художниковъ. Понятно отъ этого, что, находясь въ такой тѣсной сваей съ жизнью, новелла должна была имѣть большой интересъ для современнаго, производившаго ее общества. Встрѣчая въ ней знакомыя имена, знакомыя фигуры извѣстныхъ личностей, понимая какъ тотъ духъ насмѣшливой шутки, которымъ проникнуто ея содержаніе, такъ и всѣ тѣ мелочи, отмѣченныя мѣстнымъ колоритомъ, какъ имена улицъ и площадей, церквей -- итальянецъ XIV-го вѣха въ описаніи пошловатой "beffa" видѣлъ выраженіе своего народнаго характера; точно такъ же, какъ въ новеллѣ-сказкѣ о случайныхъ приключеніяхъ оклеветанной женщины, влюбленной четы, благороднаго отца семейства, ему слышался отголосокъ далекихъ сказочныхъ преданій, разработанныхъ въ его первобытномъ творчествѣ. Но отъ этого же новелла такъ мало возбуждаетъ наше сочувствіе: насъ въ ней интересуетъ теперь только мастерство художника, создающаго изъ мѣстныхъ отжившихъ чертъ жизни тѣ типы и образы живыхъ людей, сходство которыхъ съ нашей природой мы всегда будемъ въ состояніи провѣрить.
И однимъ изъ такихъ неумирающихъ типовъ добродушнаго глупца, является "Каландрино". Боккачіо вводитъ его (8-я новелла 8-го дня) слѣдующими словами:
"Въ нашемъ городѣ, который всегда изобиловалъ равными обычаями и людьми "новыми", жилъ не такъ давно живописецъ Каландрино, человѣкъ простой и нравовъ "новыхъ", di nuove costumi, который чаще всего бывалъ съ двумя другими живописцами, однимъ -- но имени Бруно, и другимъ -- Буффальмакко, людьми очень веселыми, но очень умными и тонкими, дорожившими обществомъ Каландрино, потому что часто потѣшались надъ его привычками и простотой".
Въ то же время во Флоренціи жилъ нѣкто Мазо-дель-Садакіо, который въ этихъ новеллахъ часто фигурируетъ, какъ зачинщикъ равныхъ шалостей; по занятію, онъ былъ маклеръ, а въ его конторѣ или лавкѣ, "bottega", гдѣ, по свидѣтельству Вазари, сходились художники, трактовались, очевидно, не одни торговыя дѣла: онъ былъ, какъ говоритъ Боккачіо, d'una maravigliosa ріаcevolzza, изумительной шутливости, умный и ловкій на равныя выдумки. Въ этой новеллѣ онъ потѣшается надъ Каландрино, и шутку продолжаютъ художники; въ другой онъ, затѣваетъ шалость съ помощью шутовъ по ремеслу, придворныхъ буффоновъ (Nov. 5). Наслушавшись разсказовъ о простотѣ Каландрино, онъ веду малъ продѣлать надъ нимъ какую-нибудь шутку или увѣрить его въ какой-нибудь небылицѣ, alcana nuova cosa.
Замѣтивши однако, что Каландрино очень внимательно разсматриваетъ рѣзные камни въ "церковномъ алтарѣ, Мазо, сговорившись съ однимъ изъ товарищей, сталъ недалеко отъ него и съ видомъ большого знатока принялся толковать о волшебной силѣ и чудесныхъ свойствахъ равныхъ камней. Каландрино прислушался, заинтересовался, подошелъ и сталъ разспрашивать, гдѣ такіе чудодѣйственные камни находятся; Мазо совершенно серьёзно называетъ ему вымышленныя имена, описываетъ страны, гдѣ растутъ сосиски, текутъ рѣки вина, гдѣ горы сыра пармезана, а на горахъ люди работаютъ макароны, варятъ ихъ въ супѣ съ каплунами и т. п. Каландрино продолжаетъ разспрашивать, бывалъ ли тамъ Мазо, далеко ли эта страна за Абруццами -- и, видя, что Мазо не смѣется, онъ вѣритъ всему и спрашиваетъ, нѣтъ ли тамъ и чудесныхъ камней. Оказывается, что есть, и между прочими особенно замѣчателенъ камень эліотропія {Въ существованіе этого камня народъ вѣрилъ; намекъ на это повѣрье встрѣчается и у Данте.}, имѣющій способность дѣлать человѣка невидимымъ, гдѣ бы онъ ни находился. На вопросъ, гдѣ еще можно найти такой камень, Мазо указываетъ рѣчку Муньоне (въ окрестностяхъ Флоренціи), и на дальнѣйшіе разспросы объясняетъ, что камни эти бываютъ равныхъ величинъ, но цвѣта почти всегда чернаго. Тѣмъ шутка Мазо и кончилась. Каландрино, разставшись съ нимъ, рѣшился идти отыскивать этотъ камень, но прежде сообщилъ о томъ Бруно и Буффальмакко, которыхъ онъ особенно любилъ. Проискавши ихъ цѣлое утро, онъ вспомнилъ, наконецъ, что они работаютъ въ одномъ монастырѣ, бросилъ всѣ свои дѣла и, несмотря на жару, побѣжалъ къ нимъ; онъ сталъ увѣрять ихъ, что теперь они могутъ сдѣлаться самыми богатыми людьми во Флоренціи, стоитъ только пойти сейчасъ -- отыскать этотъ камень, который онъ хорошо знаетъ, положить его въ кошелекъ, пойти къ столамъ мѣнялъ, гдѣ навалено столько денегъ, и невидимо никому набрать ихъ сколько душѣ угодно. Бруно и Буффальмакко смѣялись, слушая его, а потомъ, переглянувшись, прикинулись удивленными и одобрили его мысль. Къ сожалѣнію только, на вопросъ объ имени камня, Каландрино не могъ ничего отвѣтить, потому что успѣлъ позабыть его. Что и въ имени, разъ мы знаемъ его силу,-- говоритъ Каландрино,-- поскорѣй бы идти искать его. Какой онъ формы? Всякихъ формъ, но цвѣта чернаго,-- потому, думаетъ онъ, надо собирать всѣ черные камни, пока не нападешь на настоящій; только скорѣе идти, не теряя времени. "Подожди,-- сказалъ Бруно:-- по-моему теперь не время: солнце стоитъ высоко и такъ высушило всѣ камни, что многіе утромъ черные, теперь кажутся свѣтлыми, да и въ полѣ есть народъ; кто-нибудь, видя ихъ, догадается, что они дѣлаютъ, примется искать и найдетъ раньше ихъ; лучше отправиться раннимъ утромъ и въ праздничный день. Буффальмакко согласился съ этимъ, и всѣ трое порѣшили начатъ поиски въ слѣдующее воскресенье. Когда Каландрино ушелъ, наказавши товарищамъ держать ихъ намѣреніе въ секретѣ, они стали сговариваться, что имъ дѣлать, чтобъ провести пріятеля. А Каландрино насилу дождался воскресенья, на варѣ пришелъ за художниками и направился съ ними въ воротамъ С.-Галло, къ Муньоне; самъ онъ шелъ впереди и метался изъ сторона въ сторону, подбирая всякій черный камешекъ; они же, идя за нимъ, нагибались только нерѣдка". Каландрино успѣлъ уже наполнить камнемъ всѣ полы платья, когда пріятели замѣтили, что приближалось время обѣда, и грузъ у Каландрино былъ уже порядочный. Тутъ они вдругъ стали спрашивать другъ друга, гдѣ Каландрино, оборачиваться на всѣ стороны, и, хотя видѣли его въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя, прикинулись, какъ-будто его не замѣчаютъ; стали говорить, что, вѣроятно, онъ ушелъ себѣ обѣдать, увидавши, какъ они повѣрили его выдумкѣ и стали собирать черные камешки; очевидно, онъ насмѣялся надъ ними, да и кто бы, кромѣ ихъ, повѣрилъ, что въ Муньоне водятся такіе рѣдкіе камни. Разумѣется, слушая все это, Каландрино не могъ не вообразить, что чудесный камень у него въ рукахъ, и онъ невидимъ. Внѣ себя отъ радости, онъ пошелъ назадъ, а друзья, видя это, сказали, что имъ слѣдуетъ вернуться домой. Бруно сталъ браниться и грозиться какъ-будто отсутствующему Каландрино. "Будь онъ тутъ, я бы запустилъ въ него камнемъ: онъ бы у меня долго припоминалъ эту насмѣшку!" и тутъ же не преминулъ пустить въ него камнемъ; Каландрино хотя и. почувствовалъ боль, но промолчалъ, въ полной увѣренности, что онъ невидимъ, а пріятели всю дорогу не переставали побивать его камнями, то подъ тѣмъ, то подъ инымъ предлогомъ. Такъ дошли они до городскихъ воротъ; здѣсь пріятели раньше еще уговорились со стражей и съ сборщиками податей, чтобъ пропустить Каландрино незамѣченнымъ. Тѣ, еле держась отъ смѣха, такъ и сдѣлали. Сама судьба содѣйствовала успѣху насмѣшки: идя по улицамъ города, Каландрино никого не встрѣтилъ, кто бы могъ съ нимъ заговорить,-- къ тому же, было время обѣда, и прохожихъ было мало. Входитъ Каландрино, съ своимъ грузомъ камней въ домъ; жена его, Тесса, прекрасная и достойная женщина, обезпокоенная его долгимъ отсутствіемъ, принялась бранить его за то, что онъ опоздалъ къ обѣду, а онъ въ горѣ и отчаяніи, видя, что онъ не невидимъ, свалялъ въ комнатѣ всѣ свои камни, бросился на нее, схватилъ за косу и принялся изъ всѣхъ силъ бить ее руками и ногами, не слушая ни ея словъ, ни криковъ. Бруно и Буффальмакко, между тѣмъ, посмѣявшись съ городской стражей, пошли вслѣдъ за Каландрино -- и, слыша драку у него въ домѣ, позвали его; онъ въ окно попросилъ ихъ войти, и они увидали въ комнатѣ его множество камней, въ одномъ углу -- жену, растрепанную, небитую, горько плачущую, а въ другомъ -- Каландрино, краснаго, разгорячённаго, задыхающагося отъ усталости. Притворяясь изумленными, они стали разспрашивать, что все это значитъ, но Каландрино не могъ произнести ни слова, такъ онъ былъ и утомленъ тяжелою ношей, и разстроенъ какъ злобою на жену, такъ и сожалѣніемъ о потерянномъ, какъ ему казалось, счастьѣ. Товарищи принялись упрекать его, говоря, что онъ пригласилъ ихъ съ собою искать чудеснаго камня, а самъ бросилъ ихъ и ушелъ; тутъ Каландрино успѣлъ наконецъ собраться съ духомъ:-- Не сердитесь, дѣло было иначе, чѣмъ вы думаете! д., несчастный, нашелъ чудесный камень, и все время былъ съ вами. При этомъ онъ разсказалъ имъ все, что они говорили дорогой и показалъ синяки на тѣлѣ отъ ихъ камней. Вы знаете, прибавилъ онъ, какъ непріятна и надоѣдлива бываетъ у воротъ стража: меня они пропустили и не видали, точно такъ же, какъ не видалъ меня никто на улицѣ: только здѣсь, дома, встрѣтила меня ага проклятая женщина и увидала меня, потому что при женщинахъ теряется всякая волшебная сила (le feminine fanno perderla virtu adogni cosa). Онъ могъ бы считать себя самымъ счастливымъ человѣкомъ во Флоренціи, а теперь сталъ самымъ несчастнымъ, и опять принялся ругать и клясть жену; Бруно и Буффальмакко не дали ему бить ее и, разыгрывая крайне удивленныхъ, насилу держались отъ смѣха; впрочемъ, они убѣдили его, что самъ онъ виноватъ больше всѣхъ: если онъ зналъ, что женщины нарушаютъ силу чудесныхъ камней, зачѣмъ онъ не предупредилъ ее, чтобъ она не показывалась ему весь тотъ день на глаза? А не допустилъ его Богъ воспользоваться находкой за то, что онъ хотѣлъ обмануть своихъ товарищей и не сообщилъ имъ тотчасъ же о своемъ счастьѣ. Затѣмъ они не безъ труда помирили его съ женой и ушли, оставивъ его съ грудою камней.
Конечно, не только въ сокращенномъ изложеніи, но и въ переводѣ должно теряться много того, что дѣлаетъ привлекательнымъ и интереснымъ это шуточное содержаніе. Смѣшная и глупая шутка -- нельзя не смѣяться слѣпой довѣрчивости человѣка, который, зная одинъ только цвѣтъ баснословнаго камня, мечтаетъ найти его около Флоренціи и радъ для того собрать всѣ черные камни у рѣки!-- разсказана такъ живо и полно, съ такою точностью и опредѣленностью всѣхъ обстоятельствъ, что читатель дѣлается какъ будто очевидцемъ описываемаго случая. Тутъ не найдешь ни одной черточки, ни одного мелкаго жанра, который бы не говорилъ, не содѣйствовалъ живости дѣйствія или живости характеристики. Описываетъ ли Боккачіо какъ Каландрино бросилъ всей по жарѣ розыскиваетъ пріятелей, чтобъ высказать имъ интересныя свѣдѣнія, передъ нами живо рисуется эта пустая, глупая голова, въ которой ничего не держится: повѣрилъ розсказнямъ, загорѣлось искать эліотропію -- и онъ забылъ, хотя зналъ, гдѣ давно работаютъ его пріятели; прибѣжалъ къ пріятелямъ и забылъ половину того, что ему наговорили про камень, и т. д. Характеръ выясняется и развивается, чѣмъ дальше идетъ разсказъ. Потому, несмотря на то, что новелла эта при первомъ чтеніи поражаетъ пустотой содержанія, но потомъ не менѣе поражаетъ и мастерствомъ характеристики. Въ наше время фактическая основа разсказа лишена, конечно, всякаго интереса, даже глупость Каландрино можетъ казаться невѣроятною,-- впрочемъ разъ допустивши, что онъ въ состояніи повѣритъ розсказнямъ Мазо-дель-Саджіо, не трудно представить себѣ, какимъ образомъ его провели и пріятели,-- а въ тѣ времена, когда всякій намекъ на народныя повѣрья и преданія въ родѣ того Pays de Cocagne, о которомъ упоминаетъ Мазо-дель-Саджіо, всякое собственное имя въ новеллѣ было живой современностью, разсказъ затрогивалъ читателя не только правдой художественной, но и полнымъ безусловнымъ сходствомъ съ дѣйствительностью. Новелла имѣла видъ достовѣрнаго событія, или, вѣрнѣе, городской сплетни, выдаваемой за достовѣрное событіе. Въ самомъ дѣлѣ, точность Боккачіо несомнѣнна; она доказывается и такимъ тщательнымъ комментаторомъ какъ Манни {Istoria del Decamerone di Giovanni Boccaccio scritta da -- Domenico Maria Manni academico fiorentino. Firenze. MDCLXXXXII.}. Упомянетъ ли разсказчикъ мимоходомъ о томъ, что около такой-то церкви недавно были поставлены памятники, Манни докажетъ достовѣрность факта, и опредѣлитъ годъ приключенія, о которомъ идетъ рѣчь; назоветъ Боккачіо улицу, по которой проходило то или иное изъ дѣйствующихъ лицъ разсказа, Манни докажетъ, что именно этой, а не другой улицей оно должно было проходить, такъ какъ, по свидѣтельству разныхъ источниковъ, жило въ такой-то сторонѣ города. Задавшись цѣлью доказать, что "Декамеронъ" не вымышленъ, но представляетъ собою "истинную исторію", Манни не пожалѣлъ трудовъ для достиженія цѣли; потому онъ неистощимъ въ своихъ изслѣдованіяхъ: чего, чего не приводитъ онъ въ защиту своей мысли, давая отчетъ о каждомъ собственномъ имени въ новеллѣ! Онъ предложитъ и выписки изъ архивовъ, и полную родословную, и показанія современниковъ писателя, и цитаты изъ другихъ, болѣе раннихъ его комментаторовъ; онъ не поскупится на множество всевозможныхъ догадокъ и предположеній, опроверженій и комбинацій, въ доказательство того, что данное въ новеллѣ имя носило существовавшее живое лицо, которое было именно такимъ, какимъ его рисуетъ Боккачіо. Конечно, подъ-часъ всѣ эти предположенія бываютъ до смѣшного неосновательны и гадательны, но уже одна возможность возникновенія такого рода комментарія къ "Декамерону" указываетъ на реалистическій характеръ сборника; и нигдѣ Манни не стоить на болѣе твердой почвѣ своихъ объясненій, какъ именно въ кругу городскихъ сюжетовъ у Боккачіо. Тутъ какъ ни наивна кажется мысль, что всякая новелла -- историческій фактъ, тѣмъ не менѣе нельзя не видѣть въ ней не фактическую истину, но очень вѣрное отраженіе данной исторической обстановки.
Мы видѣли, въ.чемъ состояло интересное "новое" выдумки съ волшебнымъ камнемъ Каландрино; но этотъ герой фигурируетъ еще въ 6*й новеллѣ этого дня и въ 2-хъ новеллахъ слѣдующаго. Тутъ, въ 6-й новеллѣ, ему придается новая черта комизма: Каландрино боится своей жены, достойной Тессы, которая такъ жестоко и такъ невинно пострадала отъ него и его суевѣрія. Вотъ вкратцѣ содержаніе новеллы:
У Каландрино есть небольшое имѣніе, куда онъ ѣздитъ съ женою каждый декабрь мѣсяцъ, чтобъ зарѣзать и посолить свинью. Одинъ разъ случилось ему поѣхать туда безъ жены, а Бруно и Буффальмакко провѣдали это и отправились погостить къ одному своему пріятелю, священнику, близкому сосѣду Каландрино. Встрѣтивши ихъ тутъ, Каландрино похвастался своими хозяйственными талантами и показалъ имъ зарѣзанную свинью. Они стали уговаривать его мясо продать, а деньги прокутить вмѣстѣ: женѣ можно сказать, что свинью украли. Каландрино на это не пошелъ изъ страха, что жена разсердится и выгонитъ его изъ дому; тогда пріятели рѣшили украсть свинью и прокутить деньги одни съ священникомъ. Для этого они пригласили Каландрино въ таверну, говоря, что священникъ будетъ угощать ихъ на свой счетъ, и хорошо зная, что Каландрино по скупости никогда не прочь напиться на чужія деньги; они такъ угостили пріятеля, что тотъ, вернувшись позднею ночью домой, поскорѣе легъ спать и двери не заперъ; друзья преспокойно вошли и утащили мясо. Когда они на утро явились къ нему, онъ уже замѣтилъ пропажу и встрѣтилъ ихъ съ жалобами и криками; они прикинулись, что не вѣрятъ ему: онъ хочетъ обманутъ и ихъ, и жену, какъ они вчера сами ему совѣтовали, заставили его кричать изо всей мочи, клясться и божиться, что мясо у него въ самомъ дѣлѣ украдено и наконецъ повѣрили и предложили розыскахъ вора; для этого слѣдовало созвать всѣхъ сосѣдей и угостить ихъ виномъ и имбиремъ. Каландрино согласился: Бруно отправился во Флоренцію въ знакомому аптекарю, купилъ у него имбирю въ сахарѣ и заказалъ двѣ пилюли изъ сабура (алое), чтобъ они имѣли видъ имбирной конфекты. Затѣмъ Бруно объяснилъ собравшимся сосѣдямъ, что такъ какъ у Каландрино случилась покража и ему надо найти виноватаго, то онъ просить каждаго изъ гостей съѣсть имбирную конфету: воръ тотчасъ скажется, потому что не въ состояніи будетъ проглотить ее, и выплюнетъ. На это испытаніе всѣ, конечно, согласились, и Бруно сталъ одѣлять имбиремъ; только одному Каландрино онъ далъ сабуровую конфекту; тотъ не вытерпѣлъ горечи и выплюнулъ ее; на это, конечно, обратили вниманіе; но Бруно на пробу далъ ему другую, опять горькую, которую Каландрино и старался держать во рту, пока слезы не покатились у него изъ глазъ и онъ не выплюнулъ и этой. Тутъ рѣшено было, что Каландрино самъ укралъ у себя свинью, и многіе разсердились на него за подозрѣніе на сосѣдей; а друзья стали упрекать его, говоря, что онъ нарочно обманулъ, чтобъ не угощать ихъ; разъ уже онъ насмѣялся надъ ними, заставивши цѣлое утро искать камень эліотропію, и увѣривши ихъ, что нашелъ его; теперь онъ отдалъ или продалъ кому-нибудь мясо и старается ихъ убѣдить, что оно украдено; но они не повѣрятъ, и если онъ не хочетъ, чтобъ они разсказали это Тессѣ, то пусть дастъ имъ двѣ пары каплуновъ. Несчастному Каландрино ничего не оставалось дѣлать, какъ исполнить ихъ требованіе, а пріятели, забравши и свинину, и каплуновъ, оставили его и одураченнымъ, и въ большихъ убыткахъ.
Другой типъ, созданный въ этихъ новеллахъ, если не вошелъ въ пословицу, какъ Каландрино, то нарисованъ не менѣе живо, мѣтко и комично; это типъ ученаго доктора изъ Болоньи Симоне да-Вилла (Nov. 9). Онъ не есть воплощеніе такой сплошной глупости и непроходимаго тупоумія, какимъ является Каландрино; это -- добродушный, несмотря на жестокость въ минуты гнѣва, довѣрчивый и безхарактерный глупецъ. Докторъ -- типъ дурака осложненный ученостью и напыщенностью. Поселившись во Флоренціи, онъ выказываетъ большое любопытство, интересуется всякимъ проходящимъ и обращаетъ особое вниманіе на Бруно и Буффальмакко, которые поражаютъ его своимъ постоянно веселымъ расположеніемъ духа. Онъ сближается съ художниками и сперва съ Бруно, который на первыхъ же порахъ разглядѣлъ, что онъ такое -- "lui essere un animale", и потѣшался надъ нимъ -- "consne miove novelle". Насмѣшка, которую они затѣяли и которая служить тэмой новеллы, интересна только тѣмъ, что вызываетъ множество подробностей, обрисовывающихъ этотъ типъ сполна, но сама по себѣ не отличается ни тонкостью остроумія, ни большою изобрѣтательностію; конечный ея результатъ тотъ, что ученый докторъ по своей трусости очутился въ стокѣ нечистотъ и съ трудомъ оттуда выбрался. Насмѣшники сблизились съ докторомъ, какъ они сблизились и съ Каландрино, ради того, чтобъ позабавиться надъ нимъ и сочинили мистификацію, разыгрывая которую, они обнаружили одну за другой всѣ смѣшныя стороны пріятеля. Рядомъ невозможныхъ выдумокъ, которыя по несообразности и нелѣпости оставляютъ за собой и волшебный камень эліотропію, и судебное испытаніе имбиремъ, Бруно сперва подстрекнулъ любопытство доктора: на его разспросы о причинѣ ихъ беззаботнаго веселья, онъ увѣрилъ его, что вмѣстѣ съ пріятелемъ принадлежитъ къ тайному обществу, которое имѣетъ волшебную силу доставлять имъ всевозможныя наслажденія, задавать пиры, великолѣпіе которыхъ можно описать только въ сказкахъ, и вызывать туда самыхъ красивыхъ женщинъ, смотря по вкусу, кто хочетъ королеву англійскую, кто французскую и т. д. Расписавши небывальщину самыми яркими красками, Бруно постоянно о ней напоминаетъ доктору, а у того отъ этихъ розсказней только слюнки текутъ. Наконецъ, онъ начинаетъ приставать, чтобъ и его приняли въ это общество, и выставляетъ всѣ свои преимущества, какъ-то: красоту наружности, большую ученость и прекрасное пѣніе. Бруно поддерживаетъ это самообольщеніе самою грубою лестью и вмѣстѣ съ Буффальмакко продолжаетъ разъигрывать фарсъ, побуждая доктора къ новымъ хвастливымъ выходкамъ. Наконецъ, они рѣшили допустить его въ волшебное общество; для этого онъ ночью долженъ былъ одѣться въ свое парадное пурпуровое платье и стоять на одномъ изъ могильныхъ памятниковъ на площади около церкви S-ta Maria Novella; туда къ нему подойдетъ необыкновенное диковинное существо, которое посадитъ его на спину и доставитъ куда слѣдуетъ, если только онъ не будетъ бояться; но горе ему, если онъ струситъ и станетъ прививать святыхъ. Одинъ изъ художниковъ въ условленную ночь надѣлъ маску на голову, покрылся мѣхомъ шерстью вверхъ и, пока другой смотрѣлъ изъ-за угла, дикими прыжками подскочилъ въ доктору, стоявшему на памятникѣ; тотъ съ испугу забылъ данное ему наставленіе и къ великой потѣхѣ насмѣшниковъ былъ со спины чудовищнаго животнаго сброшенъ въ нечистоты... Впрочемъ, это ничуть не помѣшало ихъ дальнѣйшей дружбѣ. Въ другой новеллѣ, они уже заодно съ докторомъ обманываютъ опять Каландрино.