Остальныя продѣлки, разсказанныя въ этомъ днѣ, по своему остроумію, по "новизнѣ" замысла представляютъ много сходнаго съ приведенными новеллами. Въ одной изъ нихъ разсказывается, напр. Nov. 5, какъ Мазо-дель-Саджіо, замѣтивши, что у одного, нелюбимаго въ народѣ, судьи, подестѣ, слишкомъ широкое нижнее платье, подговорилъ товарищей, изъ которыхъ одинъ шутъ не ремеслу, придворный паразитъ,-- явиться въ судъ и сконфузить судью. Пока двое кричали и обвиняли другъ друга, держа судью за верхнее платье, третій спутникъ подлѣзъ подъ скамью и стащилъ съ него нижнее къ забавѣ всей публики. И эта глупая шалость описана такъ же наглядно и отчетливо, какъ и проказы художниковъ; обрисована съ той увлекательностью, которая была бы достойна болѣе интереснаго предмета. Здѣсь столько неудержимаго юмора и веселья, что нельзя не пожалѣть о подобномъ примѣненіи высокаго повѣствовательнаго таланта; во, впрочемъ, оно только доказываетъ, что Флоренція, изобилуя проказниками, цѣнила ихъ очень высоко и очень дорожила проявленіями своей изобрѣтательности; а потому Боккачіо самую нелѣпую -- какъ намъ кажется -- продѣлку находить и умною, и веселою, и интересною, и представляетъ ее воображенію читателя во всей прелести художественнаго воплощенія. Другія проказы описаны съ не меньшимъ юморомъ и мастерствомъ и приближаются по сюжету къ новелламъ предыдущаго дня, а одна (10-я) имѣетъ нѣчто близкое къ разсказу о приключеніяхъ Андреуччіо въ Неаполѣ. Здѣсь, какъ и тамъ, выводится ловкая красивая женщина, которая, прикинувшись и богатою и влюбленною, хотѣла-было обобрать пріѣзжаго молодого купца, по тотъ, поплатившись одинъ разъ за увлеченіе, на другой оказался хитрѣе ея и, взявши съ нея сумму больше той, которую она у него выманила, оставилъ ей въ залогъ, вмѣсто обѣщаннаго товара, бочки съ пескомъ и водой.
Нечего и говорить, что во всѣхъ этихъ новеллахъ, какъ и раньше -- въ днѣ хитрыхъ отвѣтовъ и находчивыхъ словъ,-- вся цѣль разсказа въ самомъ разсказѣ, въ наглядной передачѣ предмета, внѣ всякаго преднамѣреннаго обличенія: разсказываетъ ли авторъ, какъ священникъ обманулъ, одурачилъ женщину, разсказъ ведется легко и шутливо, для потѣхи и удовольствія слушателей. Сатиры -- нѣтъ и тѣни: вся задача автора,-- комизмъ, доступный большинству. И ради этого комизма, онъ не жалѣетъ средствъ: какъ въ разсказѣ анекдота, онъ не поскупится на детали, чтобъ тонко и постепенно приготовить читателя къ комической развязкѣ, къ заключительному красному словцу, такъ и тутъ онъ не упуститъ изъ виду ничего, что можетъ придать забавную пикантность разсказцу: онъ заставитъ, напр., духовное лицо влюбиться въ красавицу, мастерицу танцовать и играть на тамбуринѣ -- пересчитаетъ и подарки, которыми оно задобриваетъ ее; изъ-за комическаго эффекта, онъ подобную ситуацію не задумается обрисовать со всѣмъ стараніемъ и набросаетъ бытовую картинку, полную красокъ и жизни, такъ же мало заботясь объ ея пристойности, какъ и объ ея обличительномъ направленіи. Живости веселаго разсказа не мало способствуетъ и его мастерство въ веденіи діалога; онъ умѣетъ у каждаго дѣйствующаго лица оттѣнить характеръ рѣчи: онъ пустить въ ходъ провинціализмы, если на сценѣ иногородніе; онъ сыплетъ шутками и прибаутками, если Мазо-дель-Саджіоили живописцы-пріятеля хотятъ дурачить кого-нибудь; онъ представитъ и говоръ мужика, который коверкаетъ слова, или по созвучію употребляетъ одно вмѣсто другого (напр., въ Нов. 2-й): крестьянинъ на вопросъ, куда онъ ѣдетъ, объясняетъ, что по судебному дѣлу онъ отправляется въ городъ и говоритъ при этомъ yicenda вмѣсто faccenda, parenhtorio вмѣсто perentorio, регіcolatore вмѣсто procoratore и т. п.).
Отъ этого и языкъ Боккачіо здѣсь гораздо ярче, сильнѣе и опредѣленнѣе, чѣмъ въ тѣхъ новеллахъ, гдѣ идетъ рѣчь объ отвлеченныхъ предметахъ. Здѣсь встрѣчаются и народныя пословицы и поговорки, которыя разсказчику нужны для того, чтобы крѣпкимъ словцомъ дополнить ситуацію, ярче окрасить разговоръ, усиливая его юмористическій тонъ. Здѣсь, шдѣ на сценѣ beffa одинаково популярная во всѣхъ классахъ общества, языкъ невольно приближается къ разговорному и, касаясь будничныхъ интересовъ, не страдаетъ однообразіемъ и блѣдностью, какъ мы отчасти это видѣли раньше. Напротивъ, переполняя его тѣми обычными присловіями и оборотами, которыми блеститъ живая народная рѣчь и которые до сихъ поръ живутъ въ устахъ итальянскихъ простолюдиновъ, разсказчикъ и языку придаетъ яркій мѣстный колоритъ. Бокжачіо не даромъ считается отцомъ итальянской прозы: создавая новый родъ художественной литературы, онъ долженъ былъ создать для него и новый языкъ, матеріалъ для котораго онъ взялъ изъ того же источника, какъ и темы своей повѣсти; онъ отмѣтилъ его тѣмъ же тонкимъ, неуловимымъ, но рѣзво опредѣленнымъ характеромъ своей народности, который дѣлаетъ его слогъ настолько же непреодолимымъ и непередаваемымъ, насколько намъ стали чужды и устарѣли самыя тэмы разсказа. Конечно, это -- одно изъ доказательствъ его истинно художественнаго значенія: у Боккачіо, какъ у настоящаго художника слова, внѣшняя форма изложенія не отдѣляется отъ содержанія, выраженіе мысли сливается съ самою мыслью; потому, переводя его новеллу на другой языкъ, мы не только вполнѣ обезцвѣчиваемъ, но и отнимаемъ у нея то, что составляетъ ея красоту и силу въ глазахъ создавшаго ее народа.
Тѣ же самыя достоинства изложенія и формы встрѣчаемъ мы и въ слѣдующихъ новеллахъ 9-го "Декамерона". Тутъ веселое общество не назначаетъ обязательной для разсказчиковъ тэмы, а, какъ въ первомъ днѣ, предоставляетъ каждому говорить о томъ, что ему болѣе всего нравится, и выборъ сюжетовъ, вращающихся здѣсь въ кругу городскихъ интересовъ, доказываетъ опять, что излюбленная тема итальянской новеллы была именно та beffa, которую мы видѣли уже въ достаточномъ количествѣ
образцовъ. Потому разсказы эти мало чѣмъ отличаются отъ предъидущихъ: двѣ изъ нихъ (Nov. 10, V) содержатъ въ себѣ насмѣшки, разыгранныя пріятелями надъ Каландрино; въ другихъ насмѣшливая вольность фабліо сказывается повѣстью о скандальномъ похожденія монахини и другими крайне циническими сюжетами; тутъ находимъ и распространенный въ новеллахъ сюжетъ воровства-мошенничества (Nov. IV), какъ доказательство ума и ловкости,-- сюжетъ, смѣшившій публику успѣхомъ наглаго обмана; наконецъ, здѣсь есть и тотъ историческій анекдотъ объ извѣстныхъ флорентійцахъ, который у Боккачіо всегда разсказывается съ неподражаемымъ талантомъ. Это (Not. VIII) -- повѣсть о томъ, какъ одинъ обжора обманулъ другого, пообѣщавши ему хорошій обѣдъ, а тотъ отмстилъ ему, наказавши его жестокими побоями. Особенной интересъ имѣетъ этотъ эскизъ мѣстныхъ нравовъ потому, что тутъ Боккачіо выводитъ личностей не только хороню всѣмъ извѣстныхъ во Флоренціи, но и увѣковѣченныхъ Данте. Оба великихъ поэта сошлись въ характеристикѣ этихъ героевъ, потому что оба пользовались одними источниками: тѣми сказаніями, преданіями, которыми народная молва во Флоренціи характеризовала чѣмъ-либо выдающихся гражданъ своей общины. Чьякко у Данта (Адъ, п. VI, 49--54) наказанъ за обжорство (per la danno sa colpa della gola), а Боккачіо характеризуетъ его, какъ человѣка въ высшей степени прожорливаго, который, не имѣя большихъ своихъ средствъ и будучи человѣкомъ благовоспитаннымъ, остроумнымъ и веселымъ, сдѣлался не то, чтобъ паразитомъ придворнымъ -- nomi corte -- но насмѣшникомъ -- morditore; -- онъ искалъ общества людей богатыхъ, имѣвшихъ хорошій столъ, и часто являлся къ нимъ обѣдать и ужинать, иногда и безъ приглашенія. Это не первое уже указаніе въ "Декамеронѣ" на то, какъ способные люди пользовались склонностью флорентійцевъ въ насмѣшкѣ и обращали свое остроуміе въ выгодное ремесло. Чьякко былъ не единичное явленіе; кромѣ него, во Флоренціи того времени жилъ Бьонделло, который промышлялъ тѣмъ же, чѣмъ и Чьякко; оба встрѣчаются однажды въ постный день на рынкѣ, гдѣ продаютъ рыбу. Бьонделло покупаетъ миногу, и на вопросъ Чьякко объясняетъ, что мессиру Корсо Донате вчера прислали трехъ миногъ, гораздо лучше этихъ, и двухъ осетровъ, которыми сегодня за обѣдомъ онъ будетъ угощать своихъ друзей. Чьякко является къ Б. Донага на обѣдъ, но угощеніе оказывается самое скромное и постное, обыкновенная рыба изъ Арно: Бьонделло только подшутилъ надъ Чьякко. Потомъ онъ при каждой встрѣчѣ поддразниваетъ его, напоминая про обѣдъ изъ осетровъ. Чьякко, чтобъ отмстить ему, подговариваетъ одного мелкаго торговца, пойти будто по приказанію Бьонделло и попроситъ у Филиппа д'Арженти краснаго вина въ небольшую бутылку. Этотъ Филиппъ д'Арженти былъ внятный флорентинецъ, отличавшійся необыкновенною вспыльчивостью, жестокостью и крутостью нрава. Его помѣстилъ Данте въ томъ отдѣленіи Ада, въ болотѣ, гдѣ волнуются въ безсильной злобѣ свирѣпыя гнѣвныя душа, помѣстилъ его какъ знакомый Флоренціи типъ, объясняемый только ожесточенностью вѣковой борьбы между родовыми фамиліями города. Д'Арженти, услыхавъ просьбу, и зная Бьодделло, подумалъ, что тотъ насмѣхается надъ нимъ, хотѣлъ-было прибить посланнаго, но ютъ увернулся, а дворянина все болѣе и болѣе сталъ разбирать гнѣвъ. Чьякко, видѣвшій ату сцену, отыскалъ Бьонделло, и сказалъ, что его ищетъ д'Арженти. Тотъ ничего не зная, явился и былъ такъ поколоченъ, что долго не могъ выходить изъ дому, а потомъ остерегался шутить надъ Чьякко, который на его вопросъ: какова рыба у К. Донати, спрашивалъ про вино у Ф. д'Арженти.
И на разсказъ этой грубо-площадной продѣлки у геніальнаго писателя истрачено столько же блестящаго таланта, сколько и на другіе такіе анекдоты. И здѣсь таже отчетливость и опредѣленность всей mise-en-scène, возможная только при будничной фактичности разсказа; и здѣсь такъ же вѣрно и точно переданы всѣ детали дѣйствія, всѣ оттѣнки людскихъ характеровъ, всѣ обороты живой рѣчи; и здѣсь потому таже яркость картины, дышащей силой и увлекательностью художественнаго воспроизведенія жизни.
IX.
Тою же жизнью, тѣмъ же духомъ вполнѣ средневѣковымъ вѣетъ и отъ новеллъ десятаго дня "Декамерона". Но здѣсь мы встрѣчаемся съ мотивами разсказа, которыхъ намъ не приходилось еще укавывать у Боккачіо: темой разсказчикомъ даются здѣсь нрямѣри щедрости и великодушія "въ дѣдахъ любви и другихъ" (si ragiona di chi liberalmente, owerro magnificancente alcana cosa operasse intorno а'fatti d'amore а d'attra cosa). Очевидно, что такая тэма поведетъ за собою разсказъ въ иномъ нѣсколько духѣ, чѣмъ описанія разныхъ отвѣтовъ, насмѣшекъ и продѣлокъ, и что сообразно съ этой тэмой перевѣсъ здѣсь долженъ быть на сторонѣ не хитраго "мѣщанскаго" ума, а рыцарскаго благородства; выше ловкости и остроумія здѣсь станетъ идеалъ безкорыстія, принципъ рыцарской чести, отъ этого представителями высокихъ чувствъ и добродѣтелей здѣсь явятся короли, рыцари, волшебники и идеальныя отвлеченныя личности баснословныхъ сказаній. Но, несмотря на то, что повѣсти эти защищаютъ, казалось бы, идеалы, противоположные идеаламъ флорентійской повѣсти, онѣ, все-таки, не измѣняютъ основному характеру новеллы: напротивъ, онѣ представляютъ намъ новыя доказательства того, какъ близко, благодаря своему происхожденію, стояла новелла въ жизни народа и какъ вѣрно отражала она въ себѣ всѣ теченія его мысли. Мы видѣли, какъ геніальный разсказчикъ писалъ съ натуры, одѣвая яркими красками дѣйствительности тотъ матеріалъ, который жилъ въ памяти и фантазіи его эпохи. Мы видѣли, какъ, задаваясь цѣлью воспроизводить все новое, т.-е. не только комическое, но все выдающееся, необычайное, доходившее даже до трагизма, новелла пользовалась тѣми мотивами народнаго творчества, которые защищаютъ земные интересы противъ религіозно-аскетическаго ученія. Но это "новое", какъ главный предметъ новеллы, обусловившій въ ней и цѣля, и характеръ разсказа,-- это "новое" могло касаться не однихъ ея комически-грязныхъ сторонъ, а затрогивать тѣ высокіе интересы и стремленія, носителемъ которыхъ является въ эту эпоху ры царство. Въ Италіи, гдѣ рано поднялся практически-буржуазный духъ общества, идеи, воплощенныя въ рыцарствѣ, не имѣли того значенія, какъ на сѣверѣ; но тѣмъ не менѣе и тутъ, не только литература искусственная, исходившая изъ придворно-рыцарскихъ круговъ Сициліи и Неаполя, но и литература народная не могла остаться чужды рыцарскаго образа мыслей, общаго всему Западу. Замѣтимъ, впрочемъ, что терминъ "рыцарскій" здѣсь вполнѣ условный: еще въ тѣ смутныя, воинственныя времена, когда рыцарство не составляетъ сословія, преслѣдующаго опредѣленная задачи въ жизни, когда литературная мысль только-что пробуждается въ неустановившемся обществѣ Европы,-- уже тогда въ народѣ зарождаются тѣ т.-н. рыцарскіе идеалы, которые ею нравственное чувство выставляютъ оплотомъ противъ грубаго произвола собственныхъ страстей. Впослѣдствіи эти идеалы безкорыстія, великодушія, самопожертвованія, нравственнаго совершенствованія воплощены поэзіею въ возвышенныхъ образахъ героевъ, "рыцарей безъ страха и упрека"; но прежде всего они находятъ себѣ мѣсто въ томъ общемъ всей Европѣ хаотически-богатомъ повѣствовательномъ матеріалѣ, изъ котораго впослѣдствіи вырастаетъ произведеніе національной литературы. Проникая и въ chanson de Gestes, и въ придворно-рыцарскую поэму, въ романъ, и въ народную сказку германскихъ, славянскихъ племенъ, и въ фабліо сѣвернаго трувера, и въ бойкій анекдотъ новеллиста, матеріалъ этотъ составляетъ основу всего "Декамерона", не исключая и 10-го дня новеллъ. Его рыцарственные сюжеты всходятъ изъ одного источника съ новеллами, хотя бы на тэму женскихъ обмановъ; а потому, хотя по общей мысли, по болѣе идеалистическому настроенію, они противоположны предыдущимъ разсказамъ, но точно такъ же, какъ и тѣ, представляютъ собою продуктъ средневѣковой народной введя, освѣщаютъ нѣкоторую сторону умственной жизни эпохи: къ тому же, вводя новый элементъ повѣствованія, они открываютъ новыя черты повѣсти, какія намъ не случалось еще указывать у Боккачіо: здѣсь новеллистъ во имя идеала сходитъ съ той реальной почвы, на которой до сихъ поръ держался, и разсказъ не въ силахъ воплотить его идеала, въ такомъ же яркомъ и полномъ образѣ, какъ воплотились въ немъ проявленія буржуазнаго городского духа.
Первая новелла этого дня, хотя отчасти мотивирована, какъ полагаютъ, изъ длиннаго скучнаго романа "Бузоне да Губбіо" (Busone da Gubbio 1300--1360), описывающаго приключенія сицилійскихъ рыцарей, тѣмъ не менѣе носитъ такой же анекдотическій характеръ, какъ и тѣ разсказы предыдущихъ дней, гдѣ вся сила -- въ остроуміи отдѣльнаго замѣчанія, въ находчивости сравненія и т. п. Тутъ разсказывается, какъ одинъ итальянскій дворянинъ Руджіери Фидоковани, ища подвиговъ и славы, пріѣзжаетъ служить ко двору испанскаго короля Альфонса. Видя ко всѣмъ большую щедрость короля, рыцарь находитъ, что его недостаточно отличаютъ отъ другихъ и не награждаютъ по заслугамъ, а шпону собирается вернуться на родину. На прощанье король дарить ему мула для дороги и затѣмъ посылаетъ вмѣстѣ съ нимъ одного изъ своихъ приближенныхъ, чтобы тотъ незамѣтно наблюдалъ, что будетъ Руджіери говорить про короля и его подарокъ. Но рыцарь всю дорогу отзывался о королѣ съ большею похвалою. Только разъ, когда мулъ, не останавливавшійся, гдѣ останавливались другіе, остановился посреди рѣки, рыцарь крикнулъ на него, говоря, что онъ похожъ на своего прежняго господина, короля Альфонса; тогда спутникъ Руджіери тотчасъ же передалъ ему приказаніе короля вернуться назадъ. Король потребовалъ у него объясненія этого оскорбительнаго для него сравненія, и рыцарь отвѣчалъ, что мулъ останавливался, гдѣ не слѣдуетъ, такъ и король былъ щедръ гдѣ не подобало: мало награждалъ того, кто заслуживалъ большаго. Но въ этомъ, по мнѣнію короля, надо винитъ не его, а злую судьбу самого Руджіери: и въ доказательство несправедливости къ нему фортуны, онъ велятъ принести два одинаковыхъ ящичка, а рыцарю -- выбрать который-нибудь изъ нихъ: въ одномъ хранятся разныя драгоцѣнности испанской короны, въ другомъ насыпана земля. Когда выборъ Руджіери оказался неудачнымъ, король объявилъ, что онъ желаетъ исправить ошибку рока, вознаградить достойнаго по заслугамъ, а потому за его рыцарскую службу даритъ ему ящикъ съ драгоцѣнностями.
Этотъ пріемъ испытанія судьбы выборомъ ящиковъ -- мотивъ въ разныхъ видахъ и варіантахъ, очень распространенъ въ европейскихъ литературахъ: имъ воспользовался и Шекспиръ въ "Венеціанскомъ купцѣ", а первый его прототипъ ученые находятъ и въ аскетической, повсемѣстно разошедшейся, древней повѣсти "Варлаама и Іосафата", и въ средневѣковомъ сборникѣ поучительныхъ разсказовъ о "Римскихъ Дѣяніяхъ", Gesta Romanorum. Если такія заимствованія или совпаденія подтверждаютъ народное происхожденіе "Декамерона", то не менѣе ясно сказывается оно и въ слѣдующей новеллѣ вполнѣ мѣстнаго типа: мы раньше уже видѣли, что многія лица, памятныя народу какими-нибудь особенностями жизни и характера увѣковѣчены какъ въ "Декамеронѣ", такъ и въ "Божеств. комедіи". Въ этомъ днѣ мы встрѣчаемся съ личностью, также извѣстною по Данту. Гино-ди-Такко, искупающій въ Чистилищѣ свирѣпость нрава (Purg. VI, 13), прославился въ эпоху феодальной неурядицы въ Италіи жесткостью и разбоями. Впрочемъ, нѣкоторые историки и комментаторы Данта рисуютъ его разбойникомъ-рыцаремъ, грабившимъ не ради наживы, а для того, чтобъ имѣть средства дѣлать добро и помогать бѣднымъ. Рыцарскимъ характеромъ отмѣченъ онъ и у Боккачіо. Изгнанный изъ Сіены -- разсказывается во II-ой новеллѣ -- онъ возмутился противъ папскаго двора, задерживалъ и грабилъ проѣзжавшихъ вблизи его владѣній. Случилось, что одинъ изъ самыхъ богатыхъ прелатовъ, настоятель клюнійскаго аббатства, заболѣлъ при папскомъ дворѣ и ѣхалъ лечиться въ Сіену. Гино-ди-Такко забралъ его въ плѣнъ со всей его блестящей свитой и, узнавъ, что онъ страдаетъ желудкомъ и ѣдетъ лечиться, заперъ его одного въ комнату и посадилъ на строжайшую діэту; когда, въ очень короткое время, прелатъ совсѣмъ выздоровѣлъ и ему дозволили быть со свитой, онъ узналъ, что только его одного держали въ такомъ заключеніи, между тѣмъ, какъ приближенные его пользовались всѣми удобствами жизни. Гино-ди-Такко, угостивши прелата богатымъ обѣдомъ, выпустилъ его изъ плѣна: онъ не только его вылечилъ, но и предложилъ ему взять назадъ все добро, захваченное шайкой. Великодушіе, данное тэмой разсказа, заключается не въ одномъ этомъ поступкѣ благороднаго разбойника: и прелатъ съумѣлъ, достойнымъ образомъ, отблагодарить своего врача; онъ оставилъ ему лошадей и все, что у него было съ собою, а возвратившись въ Римъ, разсказалъ папѣ, кому обязанъ своимъ выздоровленіемъ, и выхлопоталъ феодалу прощеніе.