Общій тонъ разсказа въ обѣихъ новеллахъ мало чѣмъ отличается отъ обыкновенной манеры Боккачіо: тутъ та же живость въ веденіи дѣла, та же точность и опредѣленность описанія, та же тщательность и подробность въ мотивированіи дѣйствія: да и по самому содержанію обѣ новеллы, хоти на тему рыцарскихъ чувствъ,-- такіе же анекдоты, какъ разсказы предыдущихъ дней: въ одной новое, остроумное, въ оригинальномъ сравненіи и въ необыкновенной развязкѣ событіи, а въ другой -- "новое", не столько въ приключеніи, сколько въ щедрости и благодарности прелата,-- качества поразительныя потому, что духовенство, по понятію времени, было съ ними вовсе незнакомо. Но хотя въ обоихъ сюжетахъ такъ, чувствуется время, ихъ создавшее, мы не встрѣчаемъ тутъ того міровоззрѣнія, тѣхъ чувствъ и помышленій, въ которыя намъ трудно вжиться и вдуматься. Другое дѣло, остальныя новеллы этого дня. Тамъ мы сталкиваемся съ нравственными идеалами времени, и намъ снова приходится убѣждаться, какъ значительно смѣняется съ вѣками нравственная точка зрѣнія, и какъ мало рыцарская добродѣтель соотвѣтствуетъ нравственнымъ потребностямъ позднѣйшихъ временъ. Мы видимъ тутъ, напр., въ IV-ой новеллѣ, что великодушіе, благородство сказываются поступаками, которые въ наше время же возбуждаютъ никакого восторга и умиленія: у Боккачіо слушатели не находятъ словъ и сравненій, чтобъ возвеличить заслуги благороднаго героя, а мы въ нихъ видимъ проявленіе самаго простого элементарнаго чувства честности.
Эта четвертая новелла 10-го дня повѣствуетъ о томъ, какъ въ Болоньѣ одинъ прекрасный, благородный кавалеръ Джентель Каризенди влюбился въ жену Никколучіо Каччьянилико и, не добившись отъ нея отвѣта на свою страсть, уѣхалъ изъ города. Она въ его отсутствіе заболѣла, умерла и была погребена въ фамильномъ склепѣ. Когда это печальное извѣстіе дошло до ея обожателя, то онъ вернулся въ Болонью, чтобы еще разъ взглянуть на нее и поцѣловать ее хотя бы мертвую, пробравшись тихонько въ склепъ, онъ нашелъ въ мнимомъ трупѣ признаки жизни, взялъ его къ себѣ въ домъ, гдѣ мать его разными средствами привела за-живо похороненную въ чувство. Когда та, очнувшись, хотѣла тотчасъ же вернуться къ мужу, рыцарь упросилъ ее, чтобы она въ благодарность за спасеніе исполнила бы одно его желаніе, а именно: пожила бы нѣкоторое время съ его матерью въ его домѣ; онъ ручался, что она не увидитъ у него ничего оскорбительнаго для своей чести, погону что онъ желаетъ торжественнымъ образомъ возвратить ее мужу. Она согласилась, и рыцарь на время уѣхалъ изъ Болоньи. Тутъ у ней родился сынъ. Черезъ нѣкоторое время рыцарь вернулся домой и приготовилъ большой пиръ, на который созвалъ лучшихъ гражданъ города, въ томъ числѣ и мужа спасенной имъ дамы. На пиру онъ произносить рѣчь:-- Въ Персіи,-- говорить онъ,-- существуетъ обычай, по которому гостепріимный хозяинъ, угощая друзей своихъ, показываетъ имъ то, что для него выше и дороже всего на свѣтѣ, будь то хорошій другъ, жена или дитя, въ знакъ того, что онъ радъ бы раскрыть передъ друзьями свое сердце точно такъ же, какъ онъ имъ теперь показываетъ предметъ своей привязанности. Этотъ обычай рыцарь желаетъ ввести и у себя, показавши гостямъ женщину, которая ему дороже всего на свѣтѣ. Но прежде онъ просить ихъ разрѣшить ему слѣдующій вопросъ: у хозяина заболѣлъ слуга и былъ имъ безъ помощи выкинуть на улицу; другой поднялъ его, ходилъ за нимъ, вылечилъ его, и оставилъ служить у себя. Имѣетъ ли первый хозяинъ право требовать, чтобъ слуга былъ ему возвращенъ? Обсуждая вопросъ, гости поручили отвѣтить Никколучіо Каччьянилико, который и рѣшилъ, что хозяинъ на покинутаго имъ слугу не можетъ имѣть никакого права. Тогда рыцарь показалъ имъ красавицу, жену Никколучіо, которую никто не узналъ, такъ какъ считали ее умершею, и объяснилъ, что это тотъ слуга, котораго выкинули на улицу, какъ ненужную вещь, онъ возвратилъ ее къ жизни, слѣдовательно, она должна, по ихъ рѣшенію, принадлежать ему. Затѣмъ онъ подробно разсказалъ, какимъ образомъ онъ ее спасъ, какъ горячо ее любитъ, и объявилъ, что не желаетъ воспользоваться своимъ правомъ и возвращаетъ ее и ребенка, своего крестника, мужу. Въ заключеніе, слезы радости, благодарности, а со стороны разсказчика -- умиленіе передъ великодушіемъ героя.
Наврядъ ли въ наше время подобное великодушное самоотверженіе -- если даже допустить возможность такого приключенія -- заслужитъ названія высокой добродѣтели: можно ли въ поступкѣ рыцаря, поборовшаго свою страсть къ женщинѣ, притомъ же его не любившей, видѣть что иное, какъ самое естественное уваженіе человѣка къ женѣ другого? Но иначе смотрѣть на вещи вѣкъ рыцарства: если женщина приравнивалась къ слугѣ, къ рабу, къ вещи, брошенной однимъ и поднятой другимъ, то понятно, что и то чувство, въ силу котораго человѣкъ отказывается отъ удовлетворенія страсти, является высокимъ, изъ ряду вонъ выдающемся великодушіемъ. А уваженіе къ женщинѣ, какъ жъ человѣку, признаніе за нею человѣческаго достоинства не существуетъ въ вѣжъ рыцарскаго поклоненія и служенія дамамъ: высокое, отчасти символическое обожаніе женской добродѣтели выростамъ на той же почвѣ, какъ и шаткость семейныхъ основъ, неурядица семейнаго быта, такъ ярко сказавшаяся въ цинизмѣ средневѣковой повѣсти. То грубое отношеніе къ женщинѣ въ первобытномъ обществѣ, которое указываетъ на низкій уровень его нравственнаго развитія, не можетъ не поражать насъ во всѣхъ почти разсказахъ этого дня, защищающихъ рыцарскіе идеалы. Возьмемъ слѣдующую, 5-ю новеллу, гдѣ разсказчикъ предлагаетъ образцы щедрости и великодушія, еще болѣе поразительные, чѣмъ предыдущіе.
Въ мадонну Діанору влюбленъ богатый баронъ Ансальдо; сколько ни старается онъ заслужить любовь своей даны, сколько ни надоѣдаетъ ей посланіями и увѣщаніями, она не подкупается ничѣмъ. Наконецъ, на его новую попытку она велитъ отвѣтить ему, что повѣритъ его любви и согласятся на всѣ его желанія только тогда, когда въ январѣ мѣсяцѣ онъ дастъ ей садъ такой же зеленый и цвѣтущій, какъ въ маѣ. Услыхавъ такое требованіе, миссеръ Ансальдо, хотя и считалъ его невыполнимымъ, приложилъ, тѣмъ не менѣе, всѣ старанія и розыскалъ волшебника, который взялся за огромныя деньги исполнить невозможное. И вотъ, въ половинѣ января въ Удило, среди льдовъ и снѣговъ, расцвѣтаетъ прекрасный садъ, и м. Ансальдо, нарвавши въ немъ плодовъ и цвѣтовъ, посылаетъ ихъ мадоннѣ Діанорѣ, приглашая ее придти полюбоваться на исполненіе ея желанія. Совѣстно и обидно было ей вспомнить объ обѣщаніи, которое теперь приходилось выполнить; со словами разсказала она обо всемъ мужу; тотъ сперва замѣтилъ ей, что честная женщина не выслушиваетъ никакихъ подобныхъ посланій и не идетъ ни на какія условія; но затѣмъ рѣшилъ, что она обязана исполнить обѣщаніе, и онъ дозволяетъ ей то, на что бы не согласился ни одинъ мужъ,-- имѣя отчасти въ виду, что м. Ансальдо, при помощи своего волшебника, можетъ жестоко отмстить имъ. Она должна идти къ месс. Ансальдо и, какъ бы то ни было, отдѣлаться отъ своего обѣщанія. Какъ ни плакала мадонна, а надо было повиноваться. И вотъ утромъ, въ сопровожденіи двухъ слугъ, является она къ м. Ансальдо; онъ очень почтительно принимаетъ ее -- и крайне удивленъ, когда она объясняетъ ему, что не любовь и не вѣрность данному слову приводятъ ее къ нему, а приказаніе мужа, который сжалился надъ постоянствомъ и любовью ея обожателя. За такое самопожертвованіе месс. Ансальдо не желаетъ платъ безчестьемъ и проситъ ее вернуться къ мужу и передать ему его уваженіе. Они дѣлаются друзьями, а волшебникъ, видя, что рыцари превосходятъ одинъ другого великодушіемъ, отказывается отъ платы, назначенной за садъ.
Оба эти сюжета, о заживо похороненной женѣ и о волшебномъ садѣ, обработаны были у Боккачіо раньше, въ "Filocopo", гдѣ они также приводятся какъ примѣры рыцарскаго благородства; отъ этого и въ формѣ разсказа у нихъ много общаго: въ обѣихъ новеллахъ дѣйствія меньше, чѣмъ въ предыдущихъ дняхъ разсказовъ; въ обѣихъ много мѣста отдается рѣчамъ, описанію чувствъ и т. п.; даже въ новеллѣ о волшебномъ садѣ у автора какъ-будто я не хватило средствъ естественнымъ путемъ развязать узелъ интриги: ему пришлось прибѣгнуть къ анти-художественному элементу волшебства, котораго мы еще не встрѣчая въ "Декамеронѣ".
Но, несмотря на то, что оба сюжета по происхожденію могли бы относиться въ искусственной рыцарской литературѣ общее направленіе и содержаніе ихъ мало расходится съ духомъ тѣхъ отдѣловъ сборника, которые посвящены женской злобѣ и всяческимъ продѣлкамъ и обманамъ; и тутъ, въ новеллѣ на тему рыцарскихъ чувствъ, мы встрѣчаемся, какъ я тамъ, съ грубою любовью человѣка, который ищетъ отвѣта на свое чувство путемъ подарковъ, подкупа и лести; и тутъ чувствуется та же среда, на которой процвѣтаетъ грубая грязно-комическая "beffa": собственно нравственное содержаніе этихъ новеллъ совершенно одного уровня съ 7-мъ днемъ разсказовъ; тутъ, при данной постановкѣ сюжета, также какъ и такъ, могла бы разыграться наглая продѣлка жены. Существенное различіе ихъ въ одной развязкѣ: тамъ торжествуетъ грубый инстинктъ, въ связи съ болѣе или менѣе остроумною ложью,-- здѣсь на первый планъ выдвигаются чувства, отвлеченныя понятія добродѣтели. Но отъ этого тамъ болѣе жизненной правды, болѣе реализма: цѣль автора -- вѣрная передача осязательнаго факта, съ его настоящими причинами и побужденіями, лежащими въ характерѣ дѣйствующихъ лицъ,-- потому и разсказъ его идетъ живо и бойко, не задерживаясь никакими отступленіями: мотивы дѣйствія, выхваченные изъ жизни, не сложны, легко понятны, не требуютъ длинныхъ поясненій; даже, если главный предметъ разсказа -- чувство, какъ въ повѣстяхъ о любовныхъ приключеніяхъ, то оно, какъ скрытая пружина дѣйствія, остается позади тѣхъ реальныхъ событій, которыя составляютъ главный предметъ описанія. Здѣсь же, въ томѣ рыцарской добродѣтели, совершенно наоборотъ: цѣль не въ фактѣ, ради его самого, а въ тѣхъ побужденіяхъ, которыми онъ вызывается; поэтому дѣйствіе вяло, интрига даже не развязывается сама собою; да и не интрига интересуетъ вовсе разсказчика: тугъ требуется восхвалить, превознесть извѣстный образъ мыслей; нарисовать прежде всего извѣстный идеалъ. Отъ этого разсказъ удаляется отъ искренняго воспроизведенія жизни, онъ теряетъ свою художественную безпритязательность: новеллистъ видался тенденціей, цѣлями, лежащими за предѣлами его разсказа. Раньше, въ трагическихъ разсказахъ о несчастной любви, мы также видѣли на первомъ планѣ чувство; но тамъ сильная искренняя страсть, выражавшаяся ударами ножа, пріемами яда, зависѣла отъ характера молодого существа, не щадившаго для нея жизни; понятно, что то чувство не требовало объяснительной рѣчи, въ родѣ разсказа о персидскомъ обычаѣ гостепріимства. А здѣсь, въ 10-мъ днѣ, перевѣсъ не на сторонѣ страсти, доводящей героя рядомъ строго послѣдовательныхъ проявленій до трагическаго конца; здѣсь коллизія чувствъ разрѣшается въ область душевнаго міра: страсть побѣждается добродѣтелью, надъ желаніемъ беретъ верхъ разсудительное великодушіе. А эти похвальныя чувства не вытекаютъ изъ сильныхъ движеній сердца, ихъ главнымъ двигателемъ является болѣе или менѣе холодное сознаніе рыцарской чести, весь тотъ кодексъ нравственныхъ понятій, который выработался извѣстными историческими условіями и называется рыцарскимъ идеализмомъ. Стимулы эти, преимущественно отвлеченно-разсудочнаго свойства, не способны глубоко затронуть симпатіи читателя, а потому, чтобы дать понять всю ихъ возвышенность, разсказчику надо выдвинуть ихъ напередъ, ввести подробно ихъ анализирующія рѣчи и краснорѣчивыя отступленія, которыя, павъ ни стилизованы, составятъ все-таки длинноты и не искупятъ скудости дѣйствія.
Яркое доказательство тому находимъ мы въ 6-й новеллѣ этого дня, самое краткое резюме которой уже указываетъ на бѣдность интриги и на изобиліе краснорѣчія. Король Карлъ I, будучи уже очень не молодъ, посѣщаетъ въ Кастелламаре знатнаго флорентинца-гиббелина, Нери-дельи-Уберти, у котораго принять съ большимъ почетомъ; видитъ у него двухъ хорошенькихъ дочерей его, влюбляется и хочетъ отнять ихъ у отца. Только убѣдительныя рѣчи его совѣтника, графа Гвидо Монфордскаго, заставляютъ его отвязаться отъ этого желанія и выдать ихъ замужъ, наградивши богатымъ придаютъ. Правда, и въ этой новеллѣ сказывается -- напримѣръ, въ описаніи пріема у богатаго рыцаря -- великій мастеръ, не жалѣющій кисти въ тонкости и подробности воспроизведенія, но очевидно, что цѣль и интересъ разсказа въ торжествѣ, того разсудительнаго благоразумія, которое говоритъ устами совѣтника и побуждаетъ короля къ великодушному самоотверженію. Понятно, что такая цѣль не способна породить сильнаго, драматическаго дѣйствія: побѣда холоднаго разсудка, дѣйствующаго подъ вліяніемъ убѣдительной рѣчи, не выливается въ цѣльномъ, живомъ образѣ: она вызываетъ только краснорѣчіе защитительныхъ и оправдательныхъ рѣчей, который и поставятъ ее на пьедесталъ высокаго геройства. На этотъ же пьедесталъ воздвигается и то естественное уваженіе человѣка къ женѣ другого, которое ни видѣли въ 4-й новеллѣ этого дня. Оно и не могло быть иначе. Въ тѣ времена, когда общество знаетъ такъ мало препятствіе въ удовлетвореніи страстей, всякая побѣда надъ ними цѣнится очень высоко. Ихъ произволу и разуму въ народныхъ массахъ то время могло противопоставить, кромѣ религіозно-церковнаго ученія, еще тотъ кодексъ рыцарской нравственности, который проникаетъ собою бытъ и литературу среднихъ вѣковъ. Рыцарственность, вмѣстѣ съ религіею, служитъ охраною всѣхъ чистыхъ и высокихъ движеній человѣческой души и живетъ въ сознанія народа, какъ выраженіе его нравственныхъ идеаловъ. Но если эти идеалы возвышенны и грандіозны, они, вмѣстѣ съ тѣмъ, туманны и неясны и не находятъ себѣ настоящаго легальнаго примѣненія въ жизни. Въ борьбѣ съ грубостью вѣка они сказываются утонченностью чувства, отвлеченностью и безцѣльностью стремленій, а потому такъ же легко мирятся съ самыми необузданными проявленіями физическаго темперамента, какъ легко уживался съ распущенностью нравовъ и съ цинизмомъ литературы суровый аскетизмъ христіанскаго востока.
Оттого обѣ новеллы, взятыя авторомъ изъ "Filocopo", хотя преслѣдуютъ рыцарскія цѣли, но на почвѣ той грубой чувственности, на которой возникаютъ и фривольные разсказы предыдущихъ дней. Вообще непримѣнимость къ жизни рыцарскаго идеализма сказывается въ этомъ днѣ такимъ противорѣчивымъ явленіемъ, какъ полное игнорированіе человѣческаго достоинства женщины -- съ одной стороны, а съ другой -- высокое обожаніе ея красоты я добродѣтели. Отъ этого и два противоположныхъ рода любви, которые рисуются въ литературѣ среднихъ вѣковъ. Или она, какъ въ области городскихъ сюжетовъ "Декамерона", не поднимается выше грубо-животной страсти и сказывается комическою стороною обмана и насилія, или она, какъ въ рыцарской лирикѣ того же времени, принимаетъ видъ загадочнаго чувства, при которомъ герои проявляютъ самую неестественную утонченность въ чувствованіяхъ и поступкахъ, страдаютъ болѣзненною сантиментальностью. Это не значитъ, конечно, чтобы тогда не вняли вовсе искренне-здоровой страсти, одинаково удаленной отъ обѣихъ крайностей. Когда Боккачіо въ трагически-любовныхъ новеллахъ стоялъ на почвѣ реальнаго разсказа, онъ воспроизводилъ тотъ міръ души, который не исключалъ и великодушія, и самопожертвованія, и героизма, но такъ же далеко стоялъ отъ цинизма грязныхъ продѣлокъ, какъ и отъ сантиментальной извращенности головнаго увлеченія. Мы видѣли, въ какихъ поэтическихъ образахъ запечатлѣна молодая страсть, такъ разрушительно дѣйствующая на юные организмы въ борьбѣ съ равными препятствіями; мы видѣли, какъ близко тамъ любовь соприкасалась съ смертью, какъ одинъ, не задумываясь, жертвовалъ жизнью для другого... Въ отдѣлѣ рыцарскихъ сюжетовъ мы тоже видимъ любовь, отъ которой заболѣваетъ и чуть не упираетъ дѣвушка; но это чувство навѣяно тѣмъ отвлеченнымъ идеализмомъ, который накладываетъ свою печать на всѣ проявленія нравственной жизни тѣхъ вѣковъ.
Вотъ что въ новеллѣ 7-й этого дня разсказывается про любовь Лизы, дочери бѣднаго аптекаря, въ королю Сициліи Петру Аррагонскому. Король велъ въ Палермо блестящій образъ жизни съ своими баронами. Случилось, что на одномъ турнирѣ видѣла его Лиза, дочь флорентинскаго аптекаря, и такъ влюбилась въ своего короля, что ни о чемъ иномъ и не могла думать, какъ о своей высокой любви, magnifico et alto amore, и о своемъ низкомъ происхожденіи, не подававшемъ ей никакихъ надеждъ за счастіе любви. Она впала въ меланхолію, скрывала это всѣхъ свои мысли, и кончилось тѣмъ, что заболѣла и стала таять, какъ снѣгъ на солнцѣ; ничто не помогало ей, и въ отчаяніи она желала умереть, но желала еще, чтобъ король узналъ о ея любви къ нему. Она придумала пригласить въ себѣ Минуччіо д'Ареццо, пѣвца и музыканта (cantatore е sonatore), любимаго королемъ, чтобъ насладиться его искусствомъ. Отецъ, ни въ чемъ ей не отказывавшій, исполнилъ и это ея желаніе. Музыка растрогала ее, вызвала обильныя слезы; оставшись съ пѣвцомъ на-единѣ, она довѣрила ему тайну своей любви и своей болѣзни, прося помочь ей въ исполненіи единственнаго и послѣдняго ея желанія. Пѣвецъ обѣщалъ свое содѣйствіе и тотчасъ же обратился къ одному поэту, dicitore in rima, который долженъ былъ написать канцону и воспѣвъ къ ней положеніе и чувства больной дѣвушки. Канцона была написана и пропѣта съ успѣхомъ въ присутствіи короля, который, какъ и ожидалось, весьма заинтересовался ея содержаніемъ. Пѣвецъ наединѣ объяснилъ ему о положеніи и о желаніи бѣдной дѣвушки, своею красотою извѣстной и при дворѣ; король сжалился и обѣщалъ навѣсятъ ее; объ этомъ тотчасъ же сообщено было больной, которая тутъ же почувствовала облегченіе. Король въ тотъ же вечеръ пришелъ къ аптекарю, полюбопытствовалъ видѣть его садъ, а ямъ разспросилъ его и про красавицу дочь. Услыхавъ о ея болѣзни, онъ выразилъ желаніе ее видѣть, вошелъ къ ней къ комнату и, взявши ея за руку, сказалъ ей нѣсколько ласковыхъ словъ, совѣтовалъ ей скорѣе оправиться. Дѣвушка застыдилась, но почувствовала такую радость, какъ будто попала въ рай и обѣщала собраться съ силами и выздоровѣть. Утѣшивши ее своимъ разговоромъ, король уѣхалъ и не могъ не пожалѣть, что такая красавица -- дочь аптекаря. А дѣвушка, осчастливленная посѣщеніемъ предмета своей высокой привязанности, стала быстро оправляться и хорошѣла больше, чѣмъ когда-либо. Король между тѣмъ обсудилъ это дѣло съ королевой и рѣшилъ, что дѣвушку за ея высокія чувства надо вознаградить какъ слѣдуетъ; и вотъ королевская чета торжественно съ большою свитою является къ аптекарю, и король объявляетъ Лизѣ, что хочетъ удостоить ее большой чести, въ награду за ея любовь къ нему: съ разрѣшенія королевы онъ цѣлуетъ ее и представляетъ ей жениха, котораго для нея выбралъ, не богатаго, но благороднаго юношу к просить позволенія навсегда считаться ея рыцаремъ. Изъ любви къ нему дѣвушка рада исполнить всякое его желаніе; отецъ и мать въ восторгѣ, женихъ также, а король иначе и не выѣзжаетъ на турниры, какъ подъ знаменемъ своей дамы.
Что за чувство даетъ содержаніе новеллѣ, лишенной всякаго драматическаго дѣйствія, но исполненной закругленныхъ красивыхъ фразъ? Безнадежная любовь, отъ которой такъ страдаетъ дѣвушка, что сперва рѣшается умереть, потомъ удовлетворяется нѣсколькими ласковыми словами; но любовь ли это, если отчаяніе переходитъ въ готовность исполнить волю обожаемаго, т.-е. выдти замужъ за рекомендованнаго имъ жениха? Теперь подобное чувство назвали бы увлеченіемъ молодой, горячей головы, ищущей воображеніемъ и мечтами, головною, легко испаряющеюся страстью. Но для того вѣка это было особое высокое чувство -- magnffico е alto amore, на которое смотрѣли очень серьёзно: оно заслуживало похвалы и награды, оно составляло отличіе высшаго общества -- король не могъ не пожалѣть, что такою возвышенностью помысловъ надѣлена дѣвушка невысокаго происхожденія.-- Слѣд., тутъ опять спеціально-рыцарская точка зрѣнія, особая нравственная мѣрка. Новелла эта -- отголосокъ придворно-рыцарской сферы -- переносить насъ въ ту искусственную среду, гдѣ женщина является въ сіяніи божества; гдѣ процвѣтаетъ любовная лирика провансальскихъ поэтовъ, съ ихъ постояннымъ обращеніемъ къ Амуру и описаніемъ утрированныхъ чувствъ; гдѣ король подъ знаменемъ своей дамы, которую онъ цѣлуетъ съ разрѣшенія королевы, носитъ девизомъ: Mon Dieu et ma dame! Эта среда выработала тотъ кодексъ рыцарской нравственности, по которому разсудочное великодушіе, или великодушное благоразуміе ставилось на степень высокаго геройства: неудивительно, если и болѣзненное чувство платоническаго обожанія -- головное увлеченіе только-что проснувшейся молодости -- возводится на степень высоко-идеальнаго стремленія; оно должно вполнѣ соотвѣтствовать тому настроенію, которое возводитъ въ идеалъ все, что только идетъ въ разрѣзъ съ грубостью и эгоизмомъ неразвитаго человѣчества.