Поэтому въ рыцарскомъ идеализмѣ большую роль играла и щедрость. Эта добродѣтель не была, какъ у насъ, одною противоположностью скупости, это та особенная liberlita, которая свидѣтельствуетъ о величіи души, чуждается всякаго мелочного чувства, проявляется всякимъ великодушнымъ поступкомъ; эта libеralita должна была нравиться рыцарству какъ противодѣйствіе грубо-эгоистическимъ стремленіямъ; и съ нею мы встрѣчались уже въ Новеллино, гдѣ столько примѣровъ королевской и рыцарской расточительности; въ "Декамеронѣ" она выражается въ обычаяхъ гостепріимства, которые прославляются въ двухъ новеллахъ, въ 9-ой о мессирѣ Торелло и Саладинѣ, и въ 3-ей о Натанѣ и Митриданесѣ. Кромѣ одинаковой идеи добродѣтели, оба эти разсказа имѣютъ еще то общее, что оба переносятъ насъ на Востокъ: одинъ разыгрывается на половину въ Александріи, при дворѣ Саладина въ эпоху крестовыхъ походовъ; другой -- въ баснословной странѣ въ глубинѣ Азіи. Раньше, отмѣчая въ "Декамеронѣ" тэму "путешествій и приключеній на сушѣ и на морѣ", мы имѣли случай замѣтить, какую важную роль далекій Востокъ игралъ въ народной фантазіи. Очевидно, что вліяніе Востока, такъ сильно сказавшееся въ первобытной повѣствовательной поэзіи Европы, должно было усилиться съ тѣмъ стремительнымъ. передвиженіемъ цѣлыхъ массъ, которое вызвано было крестовыми походами. Вѣроятно и та цивилизація, съ которою европейскіе народы столкнулись въ Азіи, была не безъ вліянія на образованіе рыцарскихъ идеаловъ: собственно говоря и въ Азіи существовало рыцарство; не даромъ же личность Саладина такъ импонировала своимъ воинственно-благороднымъ характеромъ, что создалось цѣлое сказаніе о посвященіи его въ христіанскіе рыцари (въ Новеллино -- фабліо о Гугонѣ Табарійскомъ); и въ средѣ образованныхъ султанскихъ дворовъ рыцарскіе идеалы могли находить себѣ воплощеніе: тутъ могла процвѣтать и утонченность вѣжливости и высоко-цѣнимая courtoisie, и та безграничная щедрость -- гостепріимство мы привыкли считать качествомъ преимущественно восточныхъ народовъ,-- щедрость, принимавшая грандіозные размѣры, благодаря роскоши подарковъ, тѣхъ баснословныхъ богатствъ, камней, тканей и т. п., которые фантазія разсказчиковъ могла найти только на Востокѣ. Понятно, что перенесеніе рыцарскихъ идеаловъ съ Запада за Востокъ не только не уменьшало, но еще болѣе усиливало ихъ характеръ отвлеченности, неопредѣленности и непримѣнимости. Такими именно чертами отмѣченъ и духъ гостепріимства, составляющій основную идею въ новеллѣ о Мессирѣ Торелло и ладинѣ. Вотъ въ чемъ ея содержаніе:
Саладину вздумалось посмотрѣть на приготовленія христіанъ въ походу противъ него (3-й врест. походъ 1189 года). Переодѣвшись купцомъ, съ небольшою свитою, выѣзжаетъ онъ изъ Египта и, путешествуя по европейскимъ землямъ, попадаетъ въ Ломбардію; тутъ, ведоѣзжая Павіи, встрѣчаетъ онъ однажды благороднаго мессира Торелло, который съ своими прислужниками, съ соколами и собаками направляется въ одно изъ прекрасныхъ помѣстій на Тессинскомъ озерѣ. Завидя иностранцевъ, мессиръ Торелло вздумалъ принять ихъ у себя. Для рыцарскаго гостепріимства существуетъ и особый терминъ,-- on orare значить особенно радушно принимать гостей, оказывая имъ вниманіе и всякія почести, исполняя всѣ ихъ желанія и награждая ихъ подарками.-- На вопросъ Саладина о томъ, попадутъ ли они до ночи въ Павію, рыцарь поспѣшилъ отвѣтить отрицательно; а на вопросъ о ночлегѣ, предложилъ имъ въ провожатые одного изъ своихъ прислужниковъ, который можетъ указать имъ дорогу. Отозвавши слугу въ сторону, онъ сдѣлалъ ему свои распоряженія, а самъ поѣхалъ въ помѣстье и приготовилъ все для самаго роскошнаго пріема иностранцевъ; слуга же, проплутавши съ гостями по окрестности, вскорѣ явился съ ними къ мессиру Торелло. Саладинъ не могъ не понять всей утонченности этой любезности: пригласи ихъ самъ мессиръ Торелло къ себѣ, они имѣли бы право отказаться, а теперь онъ хитростью заставляетъ ихъ принять его угощеніе. На тонко-вѣжливое извиненіе Саладина, мессиръ Торелло отвѣчаетъ не менѣе утонченнымъ изъявленіемъ рыцарской courtoisie, и, видя съ первыхъ словъ, съ кѣмъ имѣетъ дѣло, не только угощаетъ ихъ ужиномъ и оказываетъ имъ всякія почести, но посылаетъ въ Павію сказать женѣ, чтобъ и тамъ приготовленъ былъ гостямъ такой же пріемъ. На утро онъ показываетъ имъ свою соколиную охоту, самъ ѣдетъ съ ними въ Павію, гдѣ принимаетъ ихъ еще роскошнѣе; знакомитъ ихъ съ женою, которая оказывается не менѣе любезна, чѣмъ онъ; окружаетъ ихъ такимъ вниманіемъ, что совершенно ихъ очаровываетъ; а на прощаньѣ онъ и жена дѣлаютъ имъ роскошные подарки. Саладинъ, назвавшійся сирійскимъ купцомъ, ѣдущимъ въ Парижъ, выражая свою благодарность хозяину, желалъ только имѣть когда-нибудь возможность отплатить и ему подобнымъ же пріемомъ. Собравши въ Европѣ нужныя ему свѣдѣнія, онъ вернулся въ Александрію и приготовился къ войнѣ, а мессиръ Торелло, не взирая на просьбы и слезы жены, сталъ собираться въ крестовый походъ. Уѣзжая, онъ просилъ жену объ одномъ: если отъ него не будетъ извѣстій, не выходитъ замужъ раньше, чѣмъ исполнится одинъ годъ, одинъ мѣсяцъ и одинъ день со дня его отъѣзда. Жена обѣщалась и дала ему кольцо, глядя на которое онъ долженъ былъ вспоминать о ней. На войнѣ мессиръ Торелло попалъ въ плѣнъ и отведенъ былъ въ Александрію; тутъ на досугѣ онъ сталъ заниматься прирученіемъ птицъ, слухъ о чемъ скоро дошелъ до Саладина, и тотъ -сдѣлалъ его своимъ сокольничимъ. Изъ плѣна ему удалось послать письмо на родину съ генуэзцами, которые пріѣзжали выкупать своихъ плѣнныхъ, и дать женѣ внять, что, будучи живъ и здоровъ, онъ надѣется къ ней вернуться. Между тѣмъ однажды на охотѣ Саладинъ, вглядываясь въ своего сокольничаго, но улыбкѣ и одному движенію рта вспомнилъ о своемъ гостепріимномъ хозяинѣ въ Павіи, узналъ его и, убѣдившись изъ разспросовъ, что не ошибся, велѣлъ показать ему платье, полученное отъ него въ подарокъ и открылъ плѣннику, что онъ былъ у него въ гостяхъ. Съ этихъ поръ положеніе мессира Торелло совершенно измѣнилось: султанъ велѣлъ одѣтъ его по-царски, оказывать ему такое же уваженіе и почетъ, какъ его собственной особѣ; вообще всячески старался отплатить ему за его гостепріимство. Мессиръ Торелло при дворѣ Саладина зажилъ тамъ пышно, что и не думалъ о родинѣ; а память о женѣ мало его безпокоила, такъ какъ онъ былъ увѣренъ, что, получивши его письмо, она будетъ знать, гдѣ онъ, и замужъ не выйдетъ. Случилось однако иначе: въ христіанскомъ войскѣ умеръ одинъ рыцарь, также по имени Торелло, и всѣ думали, что это былъ хорошо всѣмъ извѣстный мессиръ Торелло, уроженецъ Павіи; слухъ о его смерти быстро распространился, и нашлись даже очевидцы, которые увѣрили его жену, что видѣли его мертвымъ. Когда первое горе мнимой вдовы улеглось, къ ней стали приставать родные, уговаривая ее выдти замужъ; сколько ни отказывалась она, наконецъ, вынуждена была дать слово одному жениху съ условіемъ только выждать время до срока, назначеннаго ей мессиромъ Торелло. Между тѣмъ мужъ ея встрѣтился въ Александріи съ однимъ изъ спутниковъ тѣхъ генуэзцевъ, которымъ онъ поручилъ письмо на родину, и узналъ отъ него, что никто изъ генуэзцевъ до Италіи не доѣхалъ, потому что судно ихъ было разбито бурею. Разсчитавши, что скоро кончается срокъ, назначенный имъ женѣ, Торелло впалъ въ такое отчаяніе, что заболѣлъ, легъ въ постель и рѣшился умереть.
Саладинъ, какъ только узналъ о причинѣ его горя, обѣщалъ приложить всѣ старанія, чтобъ въ данному сроку рыцарь поспѣлъ въ Павію. Онъ поручилъ устроить это одному опытному волшебнику; тотъ прежде всего усыпилъ его волшебнымъ питьемъ, а Саладинъ велѣлъ соннаго рыцаря перенести на роскошное ложе, одѣть его богатымъ платьемъ и обложить оружіемъ и равными подарками для него и для жены; въ ту же ночь мессиръ Торелло силою волшебства былъ въ одно мгновеніе перенесенъ изъ Египта въ Италію, и очутился, какъ онъ самъ того желалъ, въ монастырѣ, гдѣ его дядя былъ аббатомъ. Это было въ день свадьбы его жены, послѣдній день срока, даннаго ей мужемъ. Въ качествѣ иностранца отправляется мессиръ Торелло на свадебный пиръ; въ иноземной одеждѣ, съ длинною бородою, наблюдаетъ онъ за поведеніемъ жены, остается очень доволенъ, видя что она сильно горюетъ; онъ посылаетъ ей въ чашѣ вина кольцо, данное ею на память при его отъѣздѣ, она узнаетъ кольцо, пристально вглядывается въ мнимаго иностранца и -- бросается въ его объятія.
Вся эта новелла, и особенно послѣднія сцены возвращенія на родину,-- испугъ монаховъ, нашедшихъ въ церкви рано утромъ богатое ложе съ спящимъ за немъ чужестранцемъ, и свиданіе съ женою,-- написаны со всею живостью и увлекательностью Боккачіева разсказа. О не удивительно: хотя главная мысль повѣсти -- рыцарская добродѣтель гостепріимства, но она тѣсно связывается здѣсь съ элементами приключеній, равныхъ случайностей, поэтому принимаетъ тотъ реалистическій характеръ, который мы видѣли въ первыхъ дняхъ "Декамерона". Тутъ такъ же, какъ и тамъ,-- особенно во второй, болѣе живой половинѣ разсказа,-- насъ увлекаетъ интересъ чисто сказочный -- приключеніе плѣннаго рыцаря при дворѣ того знаменитаго султана, котораго народная фантазія любила украшать своими вымыслами. Отъ итого тутъ тѣ же достоинства реалистически-художественнаго разсказа: та же рельефность, ясность очертаній, та же мелочность наблюденія, то же умѣнье двумя-тремя чертами обрисовать ситуацію и тотъ же тонъ спокойно-оживленнаго разсказа, возсоздающаго предметы и лица во всей ихъ жизненной полнотѣ. Но все-таки рыцарская основа сюжета не могла остаться безъ вліянія на ходъ повѣсти: въ первой половинѣ, гдѣ преобладаетъ добродѣтель, чувствуется сравнительная бѣдность дѣйствія, а въ концѣ -- неумѣнье справиться съ интригою; какъ и въ новеллѣ о мадоннѣ Діанорѣ развязка приводится вмѣшательствомъ волшебства.
Присутствіе чудеснаго весьма распространено въ повѣствовательной, современной Боккачіо, литературѣ: оно встрѣчается и въ рыцарскихъ поэмахъ, и въ фабліо, и въ народныхъ сказкахъ и указываетъ на молодость литературной мысли, на бѣдность литературнаго таланта у разсказчиковъ: въ самомъ дѣлѣ, какъ удобнѣе вывести героя изъ затруднительнаго положенія, какъ не помощью чудеснаго явленія, неожиданнымъ участіемъ сверхъестественнаго? Этими средствами эффекта съ успѣхомъ пользуются даже многіе послѣдователи Боккачіо; но самъ геніальный разсказчикъ прибѣгаетъ къ нимъ только въ 2-хъ новеллахъ всего сборника. Обыкновенно его новелла представляетъ собою строго мотивированное, послѣдовательное дѣйствіе, гдѣ одинъ фактъ вытекаетъ изъ другого, или изъ внутреннихъ побужденій, изъ общаго характера лица, отъ этого новелла его -- тонко-веденная, законченная драма вполнѣ реальнаго характера.
Но разъ, какъ и въ этомъ 10-мъ днѣ, онъ задается воспроизведеніемъ высокихъ идеаловъ, повѣсть его не ограничивается однимъ художественнымъ возсозданіемъ естественныхъ побужденій нашей природы; разсказчика интересуетъ не опредѣленный жизненный фактъ, а тѣ отвлеченные идеалы, которые лежать въ основѣ рыцарскаго міровоззрѣнія. Особенно цѣльно выражается эта отвлеченность идеальной добродѣтели въ 3-й новеллѣ о Натанѣ и Митриданевѣ. Тутъ мы видимъ самое неумѣренное пользованіе убѣдительностью краснорѣчія: не даромъ же эта повѣсть въ рѣдкой хрестоматіи не приводится образцомъ Боккачіева слога, и не даромъ достоинства подобныхъ разсказовъ утвердили за нимъ славу краснорѣчивѣйшаго писателя, у котораго совѣтовали учиться проповѣдникамъ.-- Если въ новеллѣ "Мессиръ Торелло" современный читатель не можетъ не подивиться безцѣльности и безполезности рыцарскаго гостепріимства, которое такъ было оцѣнено Саладиномъ, то еще болѣе неограниченную расточительность видимъ мы въ повѣсти о Натанѣ: тутъ гостепріимство поставлено на высоту недосягаемаго идеала; отъ того мѣсто дѣйствія -- крайне неопредѣленно, а дѣйствующія лица страдаютъ безцвѣтностью, какъ воплощенія необычайно высокихъ качествъ души. И если въ новеллѣ о мессиръ Торелло мы могли видѣть, какъ близко сходились идеалы Востока и Запада (Саладинъ рисуется рыцаремъ; въ немъ такъ много общаго съ европейцемъ, что мессеръ Торелло тотчасъ же признаетъ въ немъ равнаго себѣ: та же вѣжливость, деликатность обхожденія, та же утонченность внѣшней манеры), то эту же близость можно указать и въ новеллѣ о Натанѣ. Здѣсь олицетвореніе рыцарской щедрости прямо относится въ ту туманно-баснословную страну, гдѣ сходятся пути Востока и Запада.
Въ Каттайо -- такъ называлась въ тѣ времена сѣверная часть Китая -- жилъ человѣкъ по имени Натанъ. Онъ былъ знатнаго происхожденія, имѣлъ несмѣтное богатство и жилъ на той дорогѣ, по которой больше всего сообщенія между Востокомъ и Западомъ. Желая на дѣлѣ выказать величіе и щедрость своей души, онъ выстроилъ себѣ одинъ изъ богатѣйшихъ и роскошнѣйшихъ дворцовъ въ мірѣ, въ которомъ все было приспособлено къ тому, чтобъ съ большимъ вниманіемъ и почетомъ принимать благородныхъ гостей (gentili uomini ricevere et onorare). Онъ не замедлилъ вскорѣ такъ прославиться своею щедростью я великолѣпіемъ, что сталъ извѣстенъ не только на востокѣ, но и на западѣ. Молва о немъ дошла до одного молодого человѣка, по имени Митриданесъ; тотъ, зная, что онъ не бѣднѣе Натана, и завидуя его славѣ и добродѣтели, рѣшилъ, во что бы то ни стало, превзойти или затмить его: онъ построилъ себѣ дворецъ, подобный Натанову, и завелъ въ немъ такое же широкое гостепріимство, отчего вскорѣ и сталъ извѣстенъ. Но вотъ однажды женщина попросила милостыню у однихъ дверей дворца, получила, подошла въ другимъ, тамъ получила, затѣмъ къ третьимъ -- и такъ возвращалась и получала до 12 разъ; когда она подошла въ 13-й, Митриданесъ, видѣвшій иго со двора, замѣтилъ ей: "добрая женщина! ты просишь-таки довольно усердно!" -- "О, щедрость Натана, воскликнула на это старуха, изумительна! У 32-хъ ворогъ его дворца подавали мнѣ, а онъ не показалъ у виду, что призналъ меня; здѣсь же я попросила только въ 13-й разъ, какъ меня угнали и выбранили!" Съ этимъ она ушла и не возвращалась. Митриданесъ, слыша ея сравненіе, совсѣмъ разстроился, и, не умѣя даже въ мелочахъ сравниться съ Натаномъ, отказался когда-либо превзойти его: слава этого старика, думалъ онъ, только тогда не будетъ вредить его извѣстности, когда его не будетъ въ живыхъ; -- онъ рѣшился убить его, тотчасъ же пустился въ путь и на третій день прибылъ къ мѣсту жительства Натана. Подъѣзжая совершенно одинъ во дворцу, онъ встрѣтилъ самого хозяина, который въ простомъ скромномъ одѣяніи шелъ пѣшкомъ; Митриданесъ, не зная его, обратился къ нему съ просьбой показать, гдѣ живетъ Натанъ, а когда тотъ взялся проводить его, объяснилъ старику, что желаетъ остаться по возможности неизвѣстнымъ Натану. Поэтому, когда они подошли къ дворцу, Натанъ шепнулъ своимъ слугамъ, чтобъ они и виду не подавали, кто тутъ хозяинъ, и не говорили бы о томъ Митриданесу. Затѣмъ онъ помѣстилъ гостя въ отличной комнатѣ, приставилъ къ нему слугъ и самъ долго бесѣдовалъ съ нимъ: про себя онъ сказалъ, что принадлежитъ къ числу незначительныхъ слугъ въ домѣ и вовсе не можетъ согласиться съ тѣми похвалами, которыми молва осыпаетъ старика. Бесѣда его очень понравилась юношѣ, и онъ нѣсколько дней прожилъ во дворцѣ, пользуясь всѣми удобствами жизни и интереснымъ обществомъ хозяина; а тотъ такъ съумѣль расположить его къ себѣ, что онъ наконецъ открылъ ему цѣль своего посѣщенія. Наталь взволновался, но тотчасъ же оправился и твердо, не измѣнившись даже въ лицѣ, обѣщалъ юношѣ свое содѣйствіе; онъ похвалилъ его за это благородное намѣреніе: если бы на свѣтѣ было больше такой зависти (точнѣе -- соревнованіе), свѣтъ быль бы лучше! Затѣмъ онъ указалъ ему лѣсокъ, въ которомъ удобно будетъ совершить убійство, такъ какъ Натанъ пойдетъ туда на слѣдующее утро. Митриданесъ, во всемъ слѣдуя его совѣтамъ, на другой день явился въ лѣсокъ, издали завидѣлъ Натана, и прежде чѣмъ покончить съ нимъ, вдругъ вздумалъ послушать хотя бы одинъ разъ рѣчей знаменитаго старика. Онъ кинулся на него и каково же было его удивленіе, когда онъ узналъ въ немъ того самаго собесѣдника, который такъ ласково обходился съ нимъ и такъ хорошо его принималъ! Гнѣвъ обратился въ стадъ: онъ палъ къ ногамъ своей жертвы и со словами просилъ прощенія; тутъ только онъ увидѣлъ всю щедрость старика, дарившаго даже жизнь свою гостю! и тутъ только открылись глаза его, ослѣпленные завистью! онъ созналъ свое заблужденіе и просилъ наказать его какъ того заслуживалъ. Натанъ поднялъ юношу, поцѣловалъ его и сказалъ, что намѣреніе его не требуетъ оправданія, потому что онъ хотѣлъ убить его не изъ вражды и ненависти, а изъ желанія славы.-- "Будь увѣренъ, говорилъ онъ, что никто тебя не любить больше меня, потому что я вижу величіе твоей души, стремящейся не копить добро, какъ мелкіе люди,-- і miseri, говоритъ Боккачіо, такъ сказать, "мизерныя" души -- но тратить накопленное: не стыдись, что ради славы хотѣлъ убить меня, и не думай, что я тому удивляюсь. Императоры и короли убиваютъ не одного человѣка, какъ ты, и разоряютъ цѣлыя страны и жгутъ города для того только, чтобъ увеличить свое владѣніе, а слѣдовательно и свою славу".
Митриданесъ, хоть и не желалъ нисколько защищать свой злодѣйскій умыселъ, не могъ однако не подивиться, ханъ благородіе съумѣлъ оправдать его Натанъ, и, продолжая бесѣду, выразилъ удаленіе, какъ могъ самъ Натанъ способствовать выполненію его плана: на это Натанъ возразилъ, что у него есть правило не выпускать изъ дому гостя, не сдѣлавши для него все ему желательное и пріятное. "Ты пришелъ съ цѣлью взять мою жизнь; чтобъ ты не былъ единственнымъ вышедшимъ отсюда неудовлетворенныхъ, я рѣшилъ тебѣ отдать ее. Потому еще разъ говорю тебѣ: возьми ее; не знаю, какъ могу ее лучше употребить: я столько лѣтъ прожилъ на свѣтѣ, что мнѣ еще не много остается прожить, и оттого предпочитаю теперь добровольно отдать жизнь, чѣмъ ждать, пока природа ее у меня отниметъ. Чѣмъ дольше я буду жить, тѣмъ меньше цѣны будетъ имѣть моя жизнь: потому прошу тебя, возьми ее, пока мнѣ есть еще что давать. Найдется ли еще другой, кто пожелаетъ взять ее?" Митриданесу было стыдно, и онъ сказалъ, что онъ не только не желаетъ сокращать его жизни, но проситъ Бога продлить ее и дополнить ее лѣтами его собственной молодой жизни. На это Натанъ быстро возразилъ: -- Ты желаешь продлить мою жизнь, желаешь, чтобъ я принялъ отъ тебя то, чего никто не принималъ отъ другого?-- Да, отвѣчалъ Митриданесъ.-- Въ такомъ случаѣ, сказалъ Натанъ, ты молодъ, останься у меня, живи подъ моимъ именемъ и продолжишь мою жизнь, а я отправлюсь въ тебѣ и буду называться Митриданесонъ.-- Еслибъ я умѣлъ такъ жить и дѣйствовать, какъ ты, я бы принялъ твое предложеніе; но я знаю, что мои дѣла будутъ только уменьшать славу Натана, потому и не намѣренъ отнимать у другого то, чего самъ не умѣлъ для себя достигнутъ (т.-е. славы).-- Послѣ этихъ и подобныхъ имъ разсужденій Haтанъ съ Митриданесомъ возвратились во дворецъ, гдѣ юноша нѣсколько дней пользовался почетнымъ гостепріимствомъ; Натанъ своимъ умомъ и познаніями укрѣпилъ въ душѣ юноши высокіе и великіе помыслы и отпустилъ его съ убѣжденіемъ, что ему не превзойти щедрости знаменитаго старика.
Мнѣ кажется, и въ сокращенномъ изложеніи новеллы должна просвѣчивать діалектика всѣхъ разсужденій, утрированная тонкость чувствъ и мыслей, которыя тутъ замѣняютъ живость дѣйствія и интересъ интриги. И это искусственное описаніе невозможной ситуація принадлежитъ тому же перу, изъ-подъ котораго такъ цѣльно и полно вылилась исповѣдь с. Чьянеллето, насмѣшка надъ глупымъ Каландрино, проповѣдь остроумнаго балагура, фрате Чиполла! Но тутъ нельзя искать того яркаго колорита, той правды и искренности, которыя производятъ художественное обаяніе реалистическихъ новеллъ "Декамерона". Здѣсь авторъ въ живомъ и цѣльномъ образѣ не увѣковѣчиваетъ частицы современной ему дѣйствительности; безхитростнымъ анекдотомъ чисто мѣстнаго происхожденія онъ не переноситъ насъ въ далекую чуждую намъ жизнь итальянца; здѣсь передъ нами не бойкій разсказчикъ, необузданно-дерзкая насмѣшка котораго не останавливается ни передъ какими святыми и нравственными интересами человѣчества; здѣсь перо въ рукахъ поэта-рыцаря по духу и воспитанію. Здѣсь онъ не довольствуется тѣмъ, что даетъ ему непосредственное его знаніе жизни. Въ поискахъ за идеальными сторонами существованія его мысль уходитъ въ ту безграничную сферу фантастичности, которую нравственныя потребности его времени противопоставляютъ эгоизму и грубости дѣйствительной жизни. Отпоромъ корыстолюбію и преобладанію личныхъ интересовъ мало развитой общественности, мысль вѣка возводитъ щедрость на высоту особенно важной добродѣтели; но не есть ли этотъ идеалъ, воплощенный въ личности Натана, не болѣе какъ одна несбыточная мечта,-- мечта народа, ищущаго въ вымыслѣ величія, широты и простора, которымъ нѣтъ мѣста въ общественной жизни? Въ самомъ дѣлѣ, чѣмъ объяснить какъ не заоблачной идеальностью ту безумную и безполезную щедрость, которая, мало того, что по тридцати разъ подаетъ милостыню и ставитъ цѣлью жизни тратить добро, но даже жертвуетъ самою жизнью ради того только, чтобъ, по долгу гостепріимства, исполнить всякое желаніе гостя? Какая высокая цѣль и какая польза человѣчеству отъ такого самопожертвованія?-- Правда, комментаторы этой новеллы всегда поясняютъ, что Натанъ разсуждаетъ какъ язычникъ, и Боккачіо будто бы умѣлъ тутъ стать на точку зрѣнія не-христіанской добродѣтели. Не вѣрнѣе ли предположитъ, что, развивая извѣстный идеалъ безо всякаго отношенія его къ дѣйствительности, авторъ развилъ его отвлеченными разсужденіями до такихъ крайнихъ предѣловъ, что перешелъ даже за границы христіанскаго міровоззрѣнія.-- Эта крайность и безцѣльность рыцарской добродѣтели не могла, конечно, и въ поэзіи сказаться опредѣленными ясно-очерченными образами; оттого тѣ поэмы, въ которыхъ воплощались возвышенныя проявленія рыцарскаго духа, не пережили своей эпохи; а ихъ безпочвенный идеализмъ сказался и въ новеллахъ большею растянутостью формы, длиннотами въ видѣ выспреннихъ разсужденій, діалектическихъ разглагольствованій о самыхъ утонченныхъ ощущеніяхъ. Что поэтъ тутъ былъ человѣкомъ вполнѣ своего вѣка, выразителемъ современныхъ стремленій и направленій мысли, видно не только изъ тщательности и изящства въ отдѣлкѣ этихъ повѣстей, но и изъ огромной ихъ популярности. Въ этомъ отношеніи особенно замѣчательна 8-ая новелла! въ ней мы найдемъ такое же, какъ и въ Натанѣ, изобиліе риторики и діалектики, вызываемое высокими и тонкими чувствами, а также и яркое доказательство того, какъ легко это невозможное величіе души мирилось съ грубостью неудержимой страсти и съ безцеремоннымъ отношеніемъ въ семьѣ.-- Эта новелла -- одна изъ наиболѣе знаменитыхъ въ "Декамеронѣ": она передѣлывалась, переводилась на многіе языки, пользовалась, очевидно, необыкновенной симпатіей и читателей, и критиковъ, высоко превозносившихъ ея стилистическія достоинства. Она имѣетъ предметомъ любовь и самопожертвованіе двухъ друзей, и точно такъ же, какъ и повѣсть о Натанѣ, переноситъ все дѣйствіе въ далекій, нехристіанскій міръ, потому что и въ ней идеалы добродѣтели -- дружбы -- доведены до такой крайности, что переходятъ мѣру христіанскихъ обязанностей. Поэтому Боккачіо одѣлъ героевъ новеллы въ классическій костюмъ и заставилъ ихъ разсуждать и дѣйствовать сообразно не съ христіанской, всегда примѣнимой моралью, а сообразно съ строго-логичнымъ, но вполнѣ отвлеченнымъ идеализмомъ.
Дѣйствіе происходитъ въ античномъ мірѣ, въ правленіе Августа, бывшаго еще тріумвиромъ. Одинъ знатный римлянинъ посылаетъ сына своего, Тито Квинціо Фульво, дополнить въ Аѳинахъ философское образованіе, и помѣщаетъ его тамъ въ домѣ стариннаго своего пріятеля, у котораго есть также взрослый сынъ Джизиппо. Между молодыми людьми, преданными наукѣ, завязывается горячая дружба. Проходитъ года три, умираетъ отецъ Джизиппо; и оба друга оплакиваютъ его съ одинаковою горестью; вскорѣ послѣ этого Джизиппо, по совѣту друзей, собирается жениться на 15-ти-лѣтней красавицѣ Софроніи. Незадолго до свадьбы знакомить онъ съ нею своего друга, и тотъ влюбляется въ нее со всѣмъ пыломъ страсти. Долго борется онъ съ собою, но чѣмъ больше уговариваетъ онъ себя, тѣмъ больше въ немъ разгорается любовь, такъ что, наконецъ, онъ заболѣваетъ съ горя. Его состояніе не можетъ укрыться отъ друга, и на разспросы его Тито откровенно признается въ страсти, которую онъ изъ любви къ другу рѣшился преодолѣть, во что бы то ни стало; но другъ не допускаетъ подобной жертвы: онъ такъ его любитъ, что жизнь его дороже ему невѣсты, потому онъ ее и уступаетъ Тито.-- Борьба съ самимъ собою, тонкое взвѣшиваніе противорѣчивыхъ чувствъ и борьба великодушія между друзьями ведется такими же послѣдовательными логическими доводами, съ тѣми же пріемами періодическихъ рѣчей, какъ и въ повѣсти Батана.-- Споръ возвышенныхъ душъ рѣшается тѣмъ, что одинъ, Джизиппо, сыграетъ свадьбу, а затѣмъ тайнымъ образомъ будетъ замѣненъ другимъ. Ни невѣстѣ, ни ея роднымъ о томъ ничего не должно быть извѣстно, потому что они могутъ не только не согласиться на подмѣнъ, но оскорбиться и отказать жениху. Обманъ удается какъ нельзя лучше. Затѣмъ вскорѣ въ Римѣ убираетъ отецъ Тито, и Тито долженъ возвратиться на родину; конечно, обманъ долженъ обнаружиться, такъ какъ фиктивная жена Джизиппо должна сопровождать своего настоящаго мужа римлянина. Угнавъ, чья она жена, она тотчасъ разсказываетъ это своимъ родственникамъ, которые оскорблены обманомъ не менѣе ея; аѳиняне страшно возмущены и грозятъ Тито преслѣдованіемъ и наказаніемъ. Джизиппо извинялся-было тѣмъ, что считалъ друга своего болѣе себя достойнымъ Софроніи, но Тито, соединяя мужество римлянина съ умомъ аѳинянина, рѣшилъ торжественно оправдать его -- для того собралъ въ храмѣ другей и родныхъ Софроніи и произнесъ передъ ними длинную рѣчь. Въ ней онъ сперва ссылается на волю боговъ, допустившихъ подмѣнъ, затѣмъ оправдывается большою въ нему дружбою и любовью Джизиппо: замѣна одного пріятеля другимъ тѣмъ болѣе извинительна, что они занимаютъ совершенно одинаковое положеніе въ обществѣ, и тутъ Тито напоминаетъ слушателямъ о своемъ богатствѣ, о знатности, древности своего рода въ Римѣ, и намекаетъ на то, что римляне народъ свободный, а аѳиняне -- покоренный; слѣдовательно, онъ, какъ женихъ Софроніи, ничѣмъ не ниже Джизиппо. Правда, можно возразить, что не самая замѣна оскорбительна, а тотъ образъ дѣйствія, къ которому прибѣгли друзья, обманувши и Софронію, и родныхъ ея. Но какихъ путей не избираетъ судьба? "Вы негодуете на Джизиппо за то, что онъ выдалъ ее за меня, но какое бы наказаніе вы придумали для него, еслибъ онъ отдалъ ее за какого-нибудь негодяи? а онъ могъ и это сдѣлать". Словомъ, силою цицероновскаго краснорѣчія, убѣдительностью пространныхъ, изворотливыхъ софизмовъ Тито увѣрилъ аѳинянъ въ справедливости и законности своего поступка, и вполнѣ примиренный съ родными и друзьями Софроніи, увезъ ее въ Римъ.-- Джизиппо, оставшись одинъ въ Аѳинахъ, быль черезъ нѣкоторое время силою политическихъ обстоятельствъ изгнавъ изъ города и лишился при этомъ всего состоянія. Кое-какъ, нищимъ, добрался онъ до Рима; направился прямо къ дому Тито и сталъ на дорогѣ такъ, чтобъ могъ попасть ему на глаза. Но Тито прошелъ мимо и не узналъ его, а Джизиппо показалось, что онъ просто не хотѣлъ угнать друга, гнушаясь его положеніемъ. Не зная, гдѣ ночью приклонить голову и вспоминая, какъ много онъ сдѣлалъ для своего друга, онъ нашелъ въ глухой части города какую-то пещеру, легъ въ ней и горько плакалъ, пока не гаснулъ. Въ эту же пещеру ночью пришло двое воровъ, которые заспорили о чемъ-то, одинъ убилъ другого и скрылся, а Джизиппо, желая покончить съ жизнію, остался при трупѣ и объявилъ себя убійцею. Его привели къ претору и осудили на крестную смерть; но случилось, что Тито вошелъ въ преторію, тотчасъ же угналъ осужденнаго и рѣшился спасти его: онъ взялъ убійство на себя, выставляя на видъ то обстоятельство, что обвиненный -- иностранецъ и былъ найденъ при трупѣ безъ всякаго оружія. Преторъ сталъ допрашивать Джизиппо, но тотъ, видя великодушіе Тито, настаивалъ на своей винѣ. Преторъ въ крайнемъ изумленіи хотѣлъ-было оправдать обоихъ, какъ явился настоящій убійца и, тронутый невинностью двухъ великодушныхъ обвиняемыхъ, сознался въ преступленіи. Октавіанъ Августъ, услыша про то, призвалъ всѣхъ трехъ подсудимыхъ въ себѣ и, разобравши въ чемъ дѣло, рѣшилъ освободить не только ни въ чемъ неповинныхъ друзей, но ради ихъ дружбы помиловалъ и виноватаго.