Итакъ, главная цѣль автора -- превознесеніе высокаго чувства дружбы, всѣ достоинства которой разсказчикъ подробно анализируетъ въ заключеніе своего повѣствованія; но, несмотря на это, новелла не страдаетъ такою отвлеченностью, какъ повѣсть о Натанѣ, потому что историческій костюмъ тутъ пришелся какъ нельзя болѣе кстати: дѣйствующимъ лицамъ эпохи Августа очень къ лицу краснорѣчіе софизмовъ и разсудительность возвышенныхъ чувствъ. Хотя критика особенно восхваляетъ въ этой новеллѣ умѣнье Боккачіо соблюдать историческую вѣрность, мѣстный колоритъ разсказа, но неудивительно, что писатель, открывавшій поколѣніе гуманистовъ, хорошо былъ знакомъ съ пріемами классической рѣчи и съумѣлъ лицъ, одѣтыхъ въ античный костюмъ, заставитъ говорить по правиламъ риторики. Тутъ его увлекало подражаніе античнымъ образцамъ краснорѣчія, преимущественно латинской литературы, и повѣсть его проникнута идеализмомъ уже не рыцарскимъ, а гуманистическимъ, основаннымъ на изученіи произведеній отжившихъ, вполнѣ оторванныхъ отъ реальной почвы. Понятно поэтому, что достоинствъ Боккачіева повѣствованія здѣсь слѣдуетъ искать не въ томъ обаянія художественной правды, которымъ такъ привлекательны его новеллы -- анекдоты, а въ томъ преобладаніи риторическаго таланта, которое такъ высоко цѣнилось начинавшимся въ Италіи вѣкомъ возрожденія. Боккачіо во всѣхъ новеллахъ этого дня, а особенно въ повѣсти о Тито и Джизиппо, является строго логическимъ проповѣдникомъ, неуклонно стремящимся доказать, защитить свою идею. Уже по самому содержанію "Натана" можно видѣть, что дѣйствующія яйца не могутъ вести тутъ того оживленнаго натуральнаго діалога, какой разсказчикъ съ такимъ неподражаемымъ комизмомъ воспроизводить въ новеллахъ другого отдѣла. Здѣсь разговоръ ведется по пунктамъ: одинъ доводъ защищается однимъ, опровергается другимъ; здѣсь идутъ обсужденія извѣстнаго вопроса, съ доказательствами за и противъ вето, со всѣми діалектическими ухищреніями разсудочной работы: это, конечно, не вноситъ ни теплоты, ни естественности въ разсказъ; за то всякая мысль раскрывается съ возможною полнотой. Правда, манеру эту можно указать въ "Декамеронѣ" почти всюду, гдѣ рѣчь не идетъ о будничныхъ предметахъ; большею частію чувства выражаются у Боккачіо закругленными благозвучными періодами. Но это вліяніе гуманизма сказывается только во внѣшней формѣ рѣчи, къ ея монотонной періодичности и тутъ, гдѣ краснорѣчіе выдвигается въ защиту извѣстнаго идеала, эти пріемы риторики не только примѣняются въ самыхъ неограниченныхъ размѣрахъ, но занимаютъ первое мѣсто въ повѣсти. Недаромъ Боккачіо считается образцовымъ ораторомъ и критики рекомендуютъ сравненіе этой новеллы съ сочиненіемъ Цицерона о дружбѣ. Въ самомъ дѣлѣ, гибкость его мысли и изложенія замѣчательна: онъ съ неподражаемымъ мастерствомъ умѣетъ обставить свою главную мысль доводами и доказательствами, выводами и заключеніями, которые развиваются въ цѣлыя цѣпи развѣтвленныхъ предложеній, а затѣмъ вправить эту мысль въ цѣльной, законченной рѣчи, лучшимъ образцомъ которой служитъ оправдательная рѣчь Тито. Разумѣется, краснорѣчіе идеальной тенденціи не замѣняетъ реализма дѣйствія, и повѣсть, такъ высоко цѣнимая современниками, не можетъ теперь не казаться длинною и скучною. Притомъ же и идеализмъ ея глубоко не затрогивалъ, не проникалъ собою дѣйствительной жизни. Мы видѣли въ повѣсти о Натанѣ, что рыцарскіе идеалы возникали въ мірѣ фантазіи, отвѣчали порывамъ человѣческой мысли, убѣгавшей въ область невыполнимой мечты отъ грустной дѣйствительности. Тотъ же обезпочвенный идеализмъ, вмѣстѣ съ вліяніемъ пробуждающагося гуманизма, съ его риторической выправкой ума, встрѣчаемъ мы и въ новеллѣ о Тито. Наполняя разсказъ разсужденіями о нравственныхъ вопросахъ, разсказчикъ за тенденціознымъ резонированіемъ какъ будто не видитъ, что онъ стоитъ на той грубой почвѣ всякихъ "женскихъ" продѣлокъ, какъ и въ новеллахъ исключительно комическаго направленія. Основа интриги, великодушная хитрость друга, не есть ли въ сущности самая грубая "beffa", наглая продѣлка надъ женщиной, которою друзья распорядились какъ вещью? Въ самомъ дѣлѣ, откинемъ подкладку самопожертвованія, высокой дружбы, всѣ тѣ софистическія измышленія въ родѣ обвиненія фортуны, которыми оправдывается ораторъ,-- и передъ вами голый фактъ лжи и обмана, полнаго неуваженія въ женщинѣ, въ семьѣ. Подъ идеалами благородства и величія душа скрывается такая же грубость необузданной страсти, какъ я въ флорентійской повѣсти, а слѣдовательно, и такое же, какъ и тамъ, отсутствіе крѣпкаго семейнаго начала, полное игнорированіе человѣческаго достоинства женщины. Если утонченная сантиментальность рыцарства, его платоническое обожаніе не внушали жъ женщинѣ уваженія и легко мирились съ грубымъ взглядомъ на нее средневѣковыхъ повѣствователей, то понятно, что и писатель-гуманистъ, который такъ тонко анализируетъ душевную борьбу своихъ героевъ, такое значеніе придаетъ всѣмъ высокимъ чувствамъ, въ свое время стоитъ вполнѣ на общемъ уровнѣ развитія, когда въ основу знаменитой новеллы кладетъ мысль, что во имя высоко-идеальной дружбы женщиною какъ вещью хозяевъ распоряжается по произволу.
Эту зависимость геніальнаго поэта отъ создавшей его эпохи еще яснѣе можно видѣть въ послѣдней новеллѣ "Декамерона", въ 10-мъ разсказѣ 10-го дня. Это -- повѣсть о "кроткой Гризельдѣ", быстро распространившаяся въ европейскихъ литературахъ и почерпнутая авторомъ изъ обще-европейскаго повѣствовательнаго матеріала. Что вѣкъ гуманизма не оскорблялся содержаніемъ разсказа, въ которомъ унижалась женщина во имя деспотической власти мужа, видно изъ того, что "пѣвецъ Лаури" Петрарка, этотъ всемірный литературный авторитетъ своего времени, перевелъ повѣсть на латинскій языкъ, чтобы доставить ей большую извѣстность. Правда, онъ высоко цѣнилъ художественную форму, живой и увлекательный разсказъ, достоинства слога и изложенія, точно такъ же, какъ онъ высоко ставилъ въ этомъ отношеніи описаніе чумы, которымъ открывается "Декамеронъ"; но, во всякомъ случаѣ, повѣсть, благодаря однимъ внѣшнимъ достоинствамъ, не достигла бы такой популярности, еслибы не соотвѣтствовала господствующему воззрѣнію на семью и женщину.
Давно тому навалъ, изъ маркизовъ Салуццкихъ старшимъ въ родѣ былъ одинъ молодой человѣкъ, по имени Гвальтьери. Онъ не имѣлъ ни жены, ни дѣтей и проводилъ все время на охотѣ, нисколько не заботясь о продолженіи своего рода. Вассалы его, между тѣмъ, очень о томъ безпокоились и упрашивали его жениться, но онъ не хотѣлъ, говоря, что очень трудно найти жену съ характеромъ, ему подходящимъ, а безъ этого нѣтъ счастья въ семьѣ. Наконецъ, чтобъ никого не винить въ случаѣ неудачнаго выбора, онъ объявилъ, что выберетъ себѣ жену по вкусу, съ тѣмъ только, чтобъ ее почитали какъ подобаетъ маркизѣ, кто бы она ни была. Вассалы на все согласились, лишь бы только онъ женился. Гвальтьери нравилась одна молодая дѣвушка, изъ сосѣднихъ крестьянокъ, и, чтобъ не искать дальше, онъ рѣшилъ жениться на ней; поговоривши съ ея отцомъ, онъ просилъ вассаловъ быть чрезъ нѣсколько дней готовыми въ свадьбѣ, такъ какъ онъ нашелъ себѣ невѣсту по сердцу. Затѣмъ онъ заказалъ роскошный пиръ, созвалъ множество гостей, приготовилъ большое приданое и въ назначенный для свадьбы день, въ сопровожденіи всѣхъ гостей, направился къ невѣстѣ. Подъѣхавши въ деревнѣ въ дому набранной дѣвушки, всѣ увидали, что она ходила за водой и спѣшила идти смотрѣть на свадебный поѣздъ. Гвальтьери одинъ вошелъ въ домъ, и въ присутствіи отца спросилъ дѣвушку, будетъ ли она, если выйдетъ за него замужъ, стараться во всемъ угождать ему, во всемъ слушаться его, не обижаться, что бы онъ ни говорилъ я ни дѣлалъ, и т. п.; на все дѣвушка отвѣчала согласіемъ. Тогда Гвальтьери вывелъ ее къ своимъ провожатымъ, велѣлъ тутъ же раздѣть и затѣмъ во все новое одѣть ее съ ногъ до головы, на непричесанные волосы надѣть его ворону, и объявилъ удивленной публикѣ, что она его невѣста. Отпраздновавши такую богатую свадьбу, какъ-то будто женился на дочери французскаго короля, Гвальтьери зажилъ очень счастливо; Гризельда измѣнилась вмѣстѣ съ своимъ положеніемъ: она стала такъ привѣтлива, любезна и умна, какъ-будто родилась дочерью самаго высокопоставленнаго лица; по отношенію къ мужу она была какъ нельзя болѣе услужлива и послушна, а къ вассаламъ такъ милостива и добра, что они не могли нахвалиться выборомъ своего господина, которомъ сперва были такъ поражены. У Гризельды родилась дочь. Гвальтьери былъ очень радъ, только вздумалъ теперь испытать терпѣніе жены. Онъ сталъ прикидываться сердитымъ и говорилъ, что подданные его очень негодуютъ на его бракъ и на то, что у ней родилась дочь. Гризельда, не мѣняясь ни въ лицѣ, ни въ обращеніи съ нимъ, отвѣчала, что будетъ довольна, какъ бы онъ ни поступилъ съ нею, потому что помнитъ, что не заслужила такой чести, которою онъ ее удостоилъ. Черезъ нѣкоторое время къ ней вошелъ слуга отъ мужа и объявилъ, что ему приказано отнять у ней ребенка и -- дальше онъ не могъ ничего сказать. Видя его опечаленное лицо и вспоминая слова мужа, Гризельда догадалась, что дочку ея хотятъ убить, вынула ее изъ колыбели, поцѣловала, благословилъ ее и отдала слугѣ, сказавши только, несмотря на все горе, которое испытывала: "возьми, дѣлай, что велѣлъ тебѣ мой и твой господинъ, только не оставляй ее на растерзаніе звѣрямъ и птицамъ -- если онъ этого не приказывалъ!" Мужъ не могъ надивиться такому послушанію, отослалъ ребенка въ родственницѣ въ Болонью, велѣлъ хорошенько воспитать ее, никому не говоря, кто она я откуда. У Гризельды родился сынъ. Мужъ опять ссылается на ропотъ подданныхъ, недовольныхъ теперь будто тѣмъ, что надъ ними будетъ властвовать внукъ крестьянина,-- опять отнимаетъ ребенка и отсылаетъ въ Болонью. Жена переноситъ это испытаніе такъ же твердо, какъ и первое. Гвальтьери, зная, какъ горячо любитъ она дѣтей, не можетъ надивиться ея терпѣнію, тѣмъ болѣе, что всѣ негодуютъ на него, думая, что онъ убилъ дѣтей, а она одна защищаетъ его, говоря, что онъ имѣетъ полное право распоряжаться съ дѣтьми по произволу. Прошло много лѣтъ съ рожденія дѣтей: Гвальтьери подумалъ, наконецъ, что настало время сдѣлать окончательное испытаніе. Онъ объявляетъ всѣмъ, что сожалѣетъ о своемъ бракѣ съ простой крестьянкой: тогда онъ поступилъ опрометчиво, теперь онъ раскаивается, проситъ у папы развода и позволенія жениться на другой" Когда Гризельда услыхала, что ей придется вернуться въ домъ отца и опятъ пасти овецъ, а другая женщина замѣнить ее при нѣжно-любимомъ мужѣ,-- она сильно опечалилась, но рѣшила выдержать и это горе такъ же мужественно, какъ разлуку съ дѣтьми. Потому, когда Гвальтьери показалъ ей поддѣльную бумагу о разводѣ и сказалъ, что онъ хочетъ выбрать жену равную себѣ, а она можетъ взять приданое, которое принесла, и вернуться къ отцу, Гризельда сдержала слезы и отвѣчала, что всегда помнила свое происхожденіе, знала, что мужъ далъ ей положеніе въ обществѣ,-- онъ же воленъ и отнять его. Она уходитъ изъ дому мужа безо всякой одежды, такъ какъ въ приданое она ничего не принесла съ собой, и только выпрашиваетъ у Гвальтьери, какъ мать его дѣтей, одну рубашку, чтобъ дойти до дому отца. Но и этого испытанія было мало. Когда Гризельда вернулась къ своей прежней жизни, Гвальтьери велѣлъ ей придти къ нему и приготовить въ домѣ все нужное для свадьбы; она должна была позвать гостей и, какъ хозяйка, принять невѣсту. Горько было бѣдной женщинѣ, но она тщательно все исполнила и любезно принимала гостей въ своемъ крестьянскомъ нарядѣ,-- Гвальтьери не дозволилъ ей и на этотъ разъ надѣть его платье. А между тѣмъ привезли изъ Болоньи дѣтей Гризельды; дѣвочкѣ-красавицѣ было лѣтъ 12, а мальчику лѣтъ 7. Гвальтьери дочь свою выдавалъ за знатную, ожидаемую имъ невѣсту и она торжественно была введена въ его домъ. Гризельда ласково приняла ее, всѣ любовались красотой невѣсты, а Гризельда хвалила ее больше всѣхъ. Тутъ только вполнѣ убѣдился Гвальтьери въ покорности жены и нашелъ, что настало время вознаградить ее за всѣ испытанія. Подозвавши ее, онъ спросилъ, какъ ей нравится его невѣста. Она отвѣчала, что очень нравится, и просила его не подвергать ее тѣмъ оскорбленіямъ, которыя испытывала первая жена, потому что эта еще очень молода и воспитана иначе, чѣмъ та, которая съ молоду привыкла ко всякимъ лишеніямъ. Гвальтьери, видя, что обманъ его хорошо сыгранъ, посадилъ ее рядомъ съ собою, объяснилъ ей, какъ онъ доволенъ ея поведеніемъ, примѣрнымъ для всѣхъ женъ, и представилъ ей дѣтей, которыхъ она считала погибшими.
Съ этой поры они зажили въ полномъ счастіи и довольствѣ.
Къ чему же, спрашивается, надо автору описывать это возмутительное систематическое терзаніе женскаго сердца? эти страданія, вызываемыя однимъ капризомъ и въ сущности ничѣмъ не вознаграждаемыя? Разсказчикъ самъ называетъ обривъ дѣйствія Гвальтьери matta bestialita -- безумнымъ звѣрствомъ; но онъ имѣетъ тутъ цѣлью создать идеалъ примѣрной жены, идеалъ всепрощающей кротости, и при этомъ невольно сказывается, что мужъ -- властелинъ надъ женою, какъ надъ безотвѣтной рабой. И здѣсь, слѣдовательно, изъ-за высокаго идеала добродѣтели гладитъ грубый реализмъ тогдашней жизни. Обработывая сюжетъ, уже жившій въ народной фантазіи, Боккачіо и образъ женщины рисовалъ вполнѣ соотвѣтствовавшій современному міровоззрѣнію; а образованная Европа, умиляясь передъ идеаломъ и наслаждаясь латинскимъ пересказомъ изящной повѣсти, какъ-бы не видала той унизительной роли, какую въ ней играла жена и мать семьи; гуманисты, въ лицѣ самого Петрарки, соглашались съ тѣмъ взглядомъ на женщину, который выработался въ эпоху мало-развитой общественности. Неудивительно, если и Боккачіо, посвящая женщинамъ свой сборникъ фривольныхъ разсказовъ, стоялъ вполнѣ на точкѣ зрѣнія того народа, изъ первобытнаго творчества котораго онъ черпалъ эти разсказы. Какъ близокъ "Декамеронъ" къ этому источнику, мы уже видѣли на 7-мъ днѣ, на томѣ женской злобы и хитрости; въ повѣсти о Гризельдѣ Боккачіо имѣлъ дѣло съ сюжетомъ также издавна близкимъ народу. Критики "Декамерона", указывая на спутанность свидѣтельствъ о происхожденіи этой новеллы, предполагаютъ, что въ основѣ ея лежитъ истинное событіе, сохраненное народными преданіями; въ французскихъ фабліо существуетъ точно такой же разсказъ о "Griselidis", но его первый источникъ неизвѣстенъ; затѣмъ наша извѣстная сказка -- "Дочь пастуха" (Аѳанасьева, "Русск. народн. сказки", III, 206) описываетъ -- въ совращенной формѣ, но во всѣхъ перипетіяхъ сходную съ Гризельдой -- судьбу крестьянки замужемъ за царемъ. Наконецъ, Петрарка писалъ Боккачіо, по прочтеніи этой новеллы, что онъ раньше слыхалъ о Гризельдѣ и ея судьбѣ; очевидно, что это -- сюжетъ давно знакомый народному уму: если тема невинно угнетаемой женщины -- падчерицы, оклеветанной жены -- подобна множество сюжетовъ въ народной литературѣ, начиная съ легендъ о Женевьевѣ и кончая волшебной сказкой о Сандрильонѣ, то нельзя ли къ этому циклу сказаній о женской кротости и терпѣливости,-- сказаній, ведущихъ свое начало изъ древнихъ источниковъ космогоническаго миѳа, отнести происхожденіе и этого сюжета Боккачіевой новеллы? Иначе трудно объяснить его огромную распространенность: трудно предположить, чтобъ онъ сталъ Извѣстенъ во всей Европѣ, благодаря Боккачіевой обработкѣ; новелла должна была вызывать давно жившее въ памяти народъ представленіе кроткой, безропотной жены, настолько же близкой ему, насколько извѣстенъ въ народныхъ сказкахъ идеалъ злой жены, жены упрямой спорщицы. Не удивительно потому, что новелла быстро пріобрѣла популярность: уже въ XIV-мъ вѣкѣ во Франціи насчитываютъ до 20 редакцій итого разсказа; затѣмъ она появилась и на французской сценѣ, и въ 1548 году была напечатана, подъ заглавіемъ: "Mystère de Griselidis". Въ Англіи Чоусеръ перевелъ ее въ своихъ "Канторберійскихъ сказкахъ", въ разсказѣ Клерка, оксфордскаго студента. Въ Италіи она 6 разъ передѣлывалась на драмы.
Такимъ образомъ, въ послѣднемъ днѣ разсказовъ, Боккачіо хотя и проводить идеалы, чуждые дѣйствительнаго быта, но остается вѣренъ первоначальнымъ основамъ того повѣствованія, которое породило итальянскую новеллу. Несмотря на искусственный идеализмъ, онъ и тутъ долженъ пользоваться тѣмъ отдѣломъ обще-европейскаго средневѣкового матеріала, который опредѣляется самымъ терминомъ "nuovo", "novella", и ему онъ придаетъ образцовую художественную форму. Въ непередаваемой гармоніи внутренняго содержанія и внѣшней формы заключается неумирающее значеніе всякаго истинно-высокаго произведенія искусства, заключается и значеніе сборника фривольныхъ сказокъ, "Декамерона", одѣвающаго разнообразныя проявленія современной ему мысли формою изящнаго разсказа.
X.
Мы видѣли, въ чемъ заключается характерное содержаніе многихъ новеллъ "Декамерона",-- посмотримъ теперь, какія художественныя особенности повѣсти оно вызвало. Для его вернемся нѣсколько назадъ и окинемъ общимъ взглядомъ тѣ десять отдѣловъ, на которые распадается "Декамеронъ".-- Геніальный художникъ создаетъ новую форму для литературнаго матеріала, издревле созданнаго первобытнымъ творчествомъ народа и разсѣяннаго по всей средневѣковой Европѣ: его новелла представляетъ собою художественное завершеніе тѣхъ произведеній народнаго ума, которыя имѣютъ равныя названія: сказки, странствующаго разсказа, повѣсти, анекдота, загадки. Этотъ отдѣлъ повѣствованія имѣетъ предметомъ реальный конкретный фактъ дѣйствительности, вымысла или преданія: онъ не задается никакими идеальными цѣлями, вѣрнѣе -- не имѣетъ никакого отношенія ни къ религіознымъ, ни къ героически-воинственнымъ настроеніямъ народа. Отъ этого роль подобнаго повѣствованія въ "общемъ вліянія словеснаго искусства на народный умъ -- совершенно второстепенная: повѣсть-сказка не уноситъ мысли отъ земли, не возвышаетъ помысловъ и желаній въ душѣ человѣка, не двигаетъ его въ совершенію подвига, въ достиженію высокаго идеала; она довольствуется тѣмъ, что забавляетъ, тѣшитъ фантазію художественными представленіями; она вызываетъ извѣстную работу мысли, представляя уму загадку, остроумное словцо (въ анекдотѣ), мѣткое замѣчаніе или (въ болѣе развитомъ повѣствованіи-сказкѣ, разсказѣ) загадочное, выдающееся, не совсѣмъ обыкновенное приключеніе, или (въ анекдотическомъ разсказѣ) догадливость, находчивость на дѣлѣ, остроумную продѣлку, ловкій обманъ. Если подобныя задачи литературнаго произведенія можно назвать "комическими", то цѣль новеллы и есть комизмъ,-- но, разумѣется, въ самомъ обширномъ значеніи слова. Комизмъ ведетъ за собою и реальность въ изображеніи предметовъ. Вотъ почему новелла, сообразно съ цѣлями первобытнаго повѣствованія, выростаетъ и совершенствуется на почвѣ реализма, подъ часъ столь же грубо-циническаго реализма, какъ циниченъ примитивный комизмъ, какъ грубы и нравственнныя понятія молодого общества.
Итакъ, реализмомъ должна быть отмѣчена та повѣсть-сказка, повѣсть-анекдотъ, которая, возсоздавая конкретную сторону жизни, внѣшнія проявленія жизненныхъ отношеній, разсказываетъ все, что ново, изумительно и необычайно. Такой реалистическій характеръ лежитъ уже въ самомъ терминѣ "Novella", какъ онъ употребляется въ первомъ сборникѣ итальянскихъ новеллъ. Реализмомъ отмѣчена художественная повѣсть, созданная геніальнымъ разсказчикомъ, реализмомъ проникнуто все содержаніе, всѣ основные элементы разсказа въ "Декамеронѣ".
Мы видѣли, что тэма, преобладающая въ флорентійской повѣсти, носитъ характеръ вполнѣ буржуазный, городской. Главный ея предметъ -- тонкость, остроуміе, въ чемъ бы оно ни проявлялось: въ ловкости ли обмана, мошенничества, преступленія, какъ во 2-омъ днѣ разсказовъ -- о счастливо-окончившихся приключеніяхъ; какъ въ 3-емъ -- о побѣжденныхъ препятствіяхъ въ достиженіи цѣли; какъ въ 7-мъ, 8-мъ и отчасти 9-омъ -- объ обманахъ и насмѣшкахъ въ области семейныхъ и любовныхъ отношеній; или въ изобрѣтательности насмѣшливыхъ шутокъ, шалостей, проказъ и болѣе или менѣе невинныхъ продѣлокъ, какъ мы видѣли образцы въ 1-омъ, 2-омъ, 8-омъ и 9-омъ днѣ "Декамерона"; наконецъ, въ силѣ и мѣткости отдѣльныхъ замѣчаній, отвѣтовъ, тѣхъ "bons mots", которымъ исключительно посвященъ весь 6-ой день и большая часть новеллъ 1-го дня. Обильный матеріалъ этотъ давался новеллисту фантазіею его народа: если въ "Декамеронѣ", особенно въ отдѣлѣ этихъ сюжетовъ, обыкновенно указываютъ на заимствованія изъ фабліо, изъ этихъ или иныхъ сборниковъ повѣствованія, то гораздо удобнѣе тутъ предположить прямое пользованіе не этими источниками,-- флорентинецъ могъ быть вовсе незнакомъ съ вольными произведеніями французскихъ разсказчиковъ, съ тѣми остро-анекдотическими мотивами, которыми богата память народа и которые одинаково сказались, какъ въ сѣверной германской сказкѣ, какъ у автора фабліо, такъ и у итальянскаго новеллиста. Это содержаніе, вытекавшее изъ самыхъ основныхъ потребностей народной мысли, затрогивало и тѣ близкіе народу вопросы, которые соприкасаются съ его ежедневнымъ существованіемъ, поддерживаются всѣмъ вольнымъ бытомъ небольшой городской общины. Мы видѣли, въ чемъ состоялъ реализмъ въ обработкѣ этого матеріала: мы видѣли, какъ для будничной темы ловкаго мошенничества или смѣшной продѣлки, авторъ могъ брать черты окружавшей его дѣйствительности; какъ для повѣсти, ведущей свое происхожденіе изъ далекой старины, характеры и типы онъ списывалъ прямо съ природы. Мы видѣли, какая полнота, яркость я рельефность картины, какія художественныя достоинства новеллы зависѣли отъ этой непосредственной близости ея къ жизни народа. Эта близость обусловливала и ея темныя стороны -- ея цинизмъ, отражавшій всю грубость общественныхъ нравовъ. Такимъ образомъ, если новелла требовала, съ одной стороны, извѣстнаго художественнаго матеріала, который былъ у всей Европы, а съ другой стороны -- той среды, гдѣ бы этотъ матеріалъ служилъ выраженіемъ господствующаго въ обществѣ настроенія, то понятно, почему новелла родилась въ Италіи, у народа, носившаго еще въ себѣ черты римскою характера; у латинской расы, не создавшей цѣльной, величественной эпопеи; среди городскихъ общинъ, не гнавшихъ надъ собою феодальной власти, рыцарскихъ правъ; въ той торговой республикѣ, которая рано прославилась своимъ дипломатическимъ, тонко-насмѣшливымъ умомъ.