Не менѣе этого популяренъ у насъ разсказъ о конѣ, пришедшемъ въ колоколу просить правосудія на хозяина, который не хочетъ кормить его въ старости. Мотивъ животныхъ, требующихъ людского суда или царской защиты, тоже довольно распространенный, встрѣчается и въ легендахъ о Карлѣ Великомъ. Здѣсь (52-я новелла) вонь является невольнымъ доносчикомъ; бродя по городу голодный, онъ щиплетъ траву, обвившуюся вокругъ веревки колокола, звонить и тѣмъ сзываетъ народъ, который въ этомъ видитъ обличеніе неблагодарнаго хозяина.
Обильная варіантами тома о силѣ женской красоты нашла себѣ выраженіе въ коротенькой новеллѣ, которую привожу въ переводѣ (Нов. 14): "У одного царя родился сынъ. Мудрецы астрологи велѣли 10 лѣтъ не показывать ему солнца, и царь ростъ его въ темной пещерѣ. По истеченіи срока, его вывели на свѣтъ, показали ему много красивыхъ предметовъ и между прочимъ прекрасныхъ дѣвушекъ, все ему назвали своими именами, а про дѣвушекъ стали, что они демоны, и потомъ спросили его, что ему больше всего нравится? онъ отвѣчалъ: Демоны! Тогда царь очень удивился и сталъ: вотъ что значитъ сила и красота женщины (Tirannia е bellora di donna)"! Въ легендахъ объ отшельникахъ, даже не христіанскихъ, разсказываютъ, что злой духъ искушаетъ ихъ обыкновенно подъ видомъ красивой женщины; въ наивномъ восклицаніи царя не слышится-ли тотъ-же намекъ на всемогущество любви и на боязнь искушенія отъ тѣхъ злыхъ демоновъ, какими представлялись женщины разгоряченному воображенію средневѣкового аскета? Это-же чувство вызвало такой большой циклъ сюжетовъ о женской хитрости, злобѣ, лжи, весьма распространенный въ средневѣковомъ повѣствованіи. На эту тому, извѣстный мотивъ вѣроломной вдовы, варіантъ "Эфесской Матроны" здѣсь разсказанъ въ 59-й новеллѣ: "о томъ, какъ вдова повѣшеннаго скоро утѣшилась въ своемъ горѣ". За тѣмъ, хитрость, съ которой дурная женщина скрываетъ обманъ отъ мужа, рисуется въ 65-й новеллѣ о королевѣ Изоттѣ и мессирѣ Тристанѣ (извѣстныхъ герояхъ рыцарской эпопеи). Когда жена видѣла, что мужъ засталъ ихъ свиданіе, она повела разговоръ, изъ котораго мужъ долженъ былъ убѣдиться въ ея невинности.
Въ этому кругу обличающихъ женщину разсказовъ можно отнести и тотъ, гдѣ на сценѣ является популярная въ средніе вѣка личность волшебника Мерлина и уличаетъ жену, вызвавшую мужа на беззаконное дѣло изъ-за того только, чтобъ имѣть новое платье и имъ затмить другихъ красавицъ (Nov. 26, d'on borghese di Francia). Сюда же принадлежитъ и анекдотъ о Геркулесѣ (Нов. 70), который терпѣливо сносилъ обиды жены, потому-что она съумѣла подчинить себѣ того, кого даже и звѣри боялась. Эта новелла -- не единственное воспоминаніе классической древности: на ряду съ назидательными поученіями о воспитаніи (Нов. 5,-- на тему: блаженъ кто съ молоду былъ молодь! разсказываетъ, какъ юноша, воспитанный безъ дѣтскихъ игръ между взрослыми, увлекается пустяками въ зрѣломъ возрастѣ, и выводитъ педагогическое правило), объ управленіи государство" (Нов. 24,-- на вопросъ Фридриха II: можетъ-ли онъ взять у одного подданнаго и датъ другому безъ всякаго права, или долженъ дѣйствовать по законамъ? два мудреца отвѣчали различно и обоихъ царь наградилъ: одного богато одарилъ, другому поручилъ составить законъ; надо рѣшить, какая награда больше?), въ новеллахъ помѣщены и изреченія Аристотеля (Нов. 68, какъ надо беречься дурныхъ дѣлъ въ молодости, чтобы упрочилась привычка ко всему хорошему), Батона, Сенеки; есть два разсказа о республиканскихъ добродѣтеляхъ римлянъ; миѳъ о Нарциссѣ; баснословное преданіе о мудрости Александра Македонскаго -- этого героя средневѣковыхъ романовъ, и знаменитый отвѣтъ ему Діогена. Въ нѣкоторыхъ соблюдается историческая вѣрность, въ другихъ-же Сократъ является римскимъ сенаторовъ, принимающимъ посольство отъ греческаго султана. Про императора Траяна разсказываютъ тотъ примѣръ его справедливости который описавъ Дантомъ въ 10-й пѣсни Чистилища; въ Новеллино этотъ разсказъ длиннѣе; тутъ повѣствуется, какъ, вскорѣ послѣ смерти императора, папа Григорій Святой откапываетъ его тѣло; языкъ и кости его оказываются нетлѣнными -- награда за правосудіе; папа молится за него, и душа язычника избавляется отъ адскихъ мученій и переходитъ въ жизнь вѣчную. Вообще намеки на то уваженіе, которымъ герои Греціи и Рима не переставали пользоваться на христіанскомъ Западѣ, встрѣчаются въ средневѣковой литературѣ очень часто: лучшимъ доказательствомъ того служитъ благоговѣніе Данта къ Виргилію, въ нашемъ-же сборникѣ то, что изъ ста новеллъ пятнадцать съ антическими сюжетами. Ветхозавѣтная исторія, еще болѣе классической древности вдохновлявшая народное творчество, нашла также отголосокъ въ Новеллино. Разсказъ (Нов. 6) о томъ, какъ Давидъ считалъ свой народъ и былъ за то наказанъ, въ подробностяхъ отступаетъ отъ библейскаго текста. О любимцѣ народной фантазіи, Соломонѣ, разсказывается (Нов. 7), какъ ангелъ предсказалъ ему, что царство отнимется отъ его сына, какъ мудро царь было распорядился, чтобъ этого не случилось, я, несмотря на то, 10 колѣнъ Израилевыхъ отложились отъ Ровоама. Приводится также извѣстный случай изъ жизни пророка Валаама (Нов. 36), разговаривавшаго съ ослицею. Жизнь и ученіе Іисуса Христа, породившіе такую богатую легендарную литературу, дали въ Новеллино содержаніе одной только легендѣ (Нов. 83), а именно о томъ, какъ однажды ученики нашли на дорогѣ золото и Господь не позволилъ имъ взять его, говоря, что большую часть душъ человѣческихъ оно отвлекаетъ отъ царства небеснаго. Въ томъ они убѣждаются сами на обратномъ пути: два спутника нашли это золото, раздѣлили его, а потомъ одинъ далъ другому отравленный хлѣбъ, тотъ зарѣзалъ его, и оба погибли изъ-за найденныхъ денегъ. Схоластическая наука среднихъ вѣковъ и прямой здравый умъ народа, насмѣшливо относящійся къ ея измышленіямъ, сказались нѣкоторыми анекдотами Новеллино, и служатъ также доказательствомъ его народнаго происхожденія. Такъ, въ 29-й новеллѣ -- разсказывается, какъ въ Парижѣ мудрецы-астрологи распредѣляли, гдѣ небо Сатурна, Меркурія, а главнаго высшаго начала все-таки не умѣли указать и опредѣлить; при этомъ краткое разсужденіе о безполезности изслѣдованія тайнъ, скрытыхъ отъ человѣка Божіей премудростью. Впрочемъ, эта одна изъ очень немногихъ новеллъ, къ которымъ прибавляется мораль или поученіе: обыкновенно разсказъ ведется кратко безъ всякихъ выводовъ, комментаріевъ и т. п. Новелла 35-ая характеризуетъ упрямство ученаго, настаивающаго на научной теоріи вопреки ея очевидному опроверженію на практикѣ. Новелла 38-ая осмѣиваетъ астролога, заглядѣвшагося на небо и угодившаго въ яму.
Но всѣ эти и подобные имъ сюжеты указываютъ только на общеніе итальянцевъ съ остальной Европой и, доказывая древность сборника, содержатъ, въ сущности, очень мало національнаго, хотя дѣйствіе ихъ происходитъ большею частью въ Италіи. Тутъ есть другой рядъ разсказовъ; тѣ, хотя переносятъ насъ иногда во Францію или Англію, но характеризуютъ больше всего ранній періодъ итальянской литературы, и ихъ слѣды встрѣчаемъ и у Боккачіо, и въ позднѣйшей новеллѣ. Это именно рыцарскіе сюжеты, которые были знакомы Италіи черезъ посредство провансальской поэзіи, имѣвшей такое громадное вліяніе на югѣ и западѣ Европы.
Не иначе, какъ черезъ Францію и Провансъ, шли въ Италію тѣ отрывки и намеки на рыцарскія эпопеи, которыми такъ богатъ нашъ сборникъ. Въ самомъ дѣлѣ, нигдѣ воинственный характеръ новыхъ народовъ, сѣмена христіанскихъ идей, падшія на ихъ нетронутую почву, близость арабской цивилизаціи, богатая природа края, матеріальное благосостояніе населенія, не содѣйствовали въ такой степени процвѣтанію поэзіи, какъ въ Провансѣ. Тутъ свѣтлыя стороны рыцарства, его восторженные идеалы нравственнаго совершенства, вызванные христіанствомъ въ воспріимчивой природѣ обновленнаго человѣчества, его уваженіе въ женщинѣ, принявшее отъ близости востока оттѣнокъ страстности, а съ другой стороны, знакомство съ богатой красками поэзіей арабовъ вдохновили трубадуровъ, которые, если не внесли сами ничего великаго въ общеевропейскую литературу, за то вызвали къ дѣятельности итальянскихъ лирическихъ поэтовъ. Черезъ трубадуровъ проникали въ народную литературу и тѣ отголоски сѣверныхъ сказаній о сподвижникахъ Барла Великаго, о герояхъ Круглаго Стола, которые одинаково знакомы были всему рыцарскому міру. Воинственныя и любовныя похожденія Ланселота и Жиневры, Тристана и Изогга вдохновляли пѣвцовъ, какъ въ Англія и Германіи, такъ и во Франціи и Италіи. Понятно, что если итальянскій умъ цѣнитъ красоту любовной лирики провансальцевъ, нашедшей въ Италіи многочисленныхъ подражателей, то онъ не могъ оставаться равнодушнымъ и къ тому художественному блеску, которымъ одѣто было рыцарство и который на сѣверѣ породилъ такую богатую повѣствовательную поэзію; не удивительно потому, что въ его поэтическою творчествѣ встрѣчается такъ много рыцарскихъ сюжетовъ. Отъ этого и Новеллино такъ полно сюжетами изъ рыцарской жизни, французское происхожденіе которыхъ несомнѣнно; мало того, что самый языкъ изобилуетъ французскими оборотами рѣчи и провансальскими именами, но въ нею встрѣчаются цѣлыя фразы и (въ Nov. 64) цѣлое стихотвореніе на провансальскою языкѣ. Большинство новеллъ нашего сборника разсказываетъ въ формѣ коротенькихъ, незатѣйливыхъ анекдотовъ отдѣльные случаи изъ придворной жизни, благородные поступки, остроумные отвѣты и всякія выраженія рыцарскихъ доблестей; приводится множество примѣровъ великодушія, щедрости, "courtoisie" равныхъ государей. Собственно двоимъ приписывается особенно много этихъ добродѣтелей: король англійскій "Il re giovane" (предполагаютъ, что тамъ прозванъ въ народныхъ преданіяхъ Генрихъ III, коронованный при жизни отца) прославляется въ нѣкоторыхъ разсказахъ за самую неумѣренную щедрость (Nor. 19, 20: della grande liberalita e cortesia del re giovane) и за любовь къ трубадурамъ и труверамъ. Этимъ же покровительствомъ пѣвцамъ и художникамъ памятенъ народу и императоръ Фридрихъ II (1194--1250), который вообще имѣлъ больше вліянія на итальянскую литературу, и котораго народное воображеніе дѣлало героемъ и баснословнымъ разрѣшителемъ всякихъ мудреныхъ процессовъ. Крестовые походы, приключенія крестоносцевъ не могли не дать матеріала повѣствовательной литературѣ своего времени: на Новеллино они отозвались анекдотомъ о кипрскомъ королѣ (Nov. 51), послужившемъ темой хорошенькой новеллы въ "Декамеронѣ", и разсказомъ (Nov. 67) о Ричардѣ Львиное-Сердце, котораго отъ хитрыхъ козней Саладина спасла его проницательность; а самъ Саладинъ, не мало достоинствами своего характера поражавшій народную фантазію, служитъ героемъ одного разсказа (Nov. 25), въ которомъ восхваляется его щедрость и уловка, употребленная имъ, чтобъ видѣть христіанскіе обычаи, а потомъ уличить враговъ въ неуваженіи къ кресту, символу ихъ вѣры. Въ другомъ мѣстѣ (Nov. 77) разсказывается, какъ онъ былъ посвященъ въ рыцари Гугономъ Табарійскимъ, и объясняется весь символизмъ итого обряда. Преданіе это, вѣроятно, очень популярное на Западѣ и характеристическое, какъ для мусульманскаго героя, такъ и для христіанскихъ рыцарей, служитъ также сюжетомъ одного сѣвернаго фабліо. Но на ряду съ воинственными, и романическія, т.-е. любовныя похожденія рыцарей, эти всюду и всегда интересныя тины повѣствованій, не должны были оставаться безъ вліянія на итальянскую повѣетъ; на нашемъ сборникѣ они не только сказались въ сюжетахъ и именахъ дѣйствующихъ лицъ, но уже по тону самыхъ разсказовъ видно, что они исходили не изъ городской жизни, обезобразившей позднѣйшую новеллу такимъ избыткомъ грязи и цинизма, а изъ рыцарскихъ эпопей. Хотя и у Боккачіо chronique scandaleuse рыцарской жизни давала обильное содержаніе крайне непристойнымъ разсказамъ, тѣмъ не менѣе никакому иному, какъ именно рыцарскому вліянію можно приписать ту идеалистическую подкладку въ нѣкоторыхъ новеллахъ "Декамерона", которая рѣзко контрастировала съ грубостью самыхъ сюжетовъ. Новеллино содержитъ въ себѣ одинъ образецъ отрывка изъ рыцарскихъ сказаній. Вотъ переводъ этой 82-й новеллы -- "Qui conta come la damigella di Scalot mon per amore di Lanciilota di Lac., т.-е., здѣсь разсказывается, какъ дѣвица Скатъ уперла отъ любви въ Ланчильото ди-Лакъ. Дочь одного знатнаго вассала влюбилась безъ мѣры въ Ланчильото; но онъ не хотѣлъ ей датъ своей любви, потому что уже отдалъ ее королевѣ Жиневрѣ:
"И такъ сильно полюбила она Ланчильото, что была при смерти и отдала приказаніе, чтобъ, когда душа ея разстанется съ тѣломъ, снаряжена была богатая лодка, покрытая вся краснымъ; чтобъ внутри ея было ложе съ богатыми и дорогими шелковыми покрывалами, украшенное богатыми драгоцѣнными камнями. И тѣло ея положить на это ложе и одѣть самыми дорогими одѣяніями и надѣть на голову самую лучшую ворону, богатую золотомъ и драгоцѣнными камнями, и опоясать богатымъ поясомъ и положить кошелекъ. А въ окомъ кошелькѣ было письмо слѣдующаго содержанія. Но скажемъ прежде, что было до письма. Дѣвица умерла отъ любви и все было сдѣлано, какъ она хотѣла. Лодка безъ паруса была пущена въ море. Море принесло ее къ Камелоту и оставило у берега. Слухъ о томъ разнесся при дворѣ. Рыцари и бароны вышли изъ дворцовъ, пришелъ и благородный король Артуръ и очень удивился, что въ лодкѣ никого не было. Королъ вошелъ въ нее, увидалъ дѣвицу и убранство, и велѣлъ открыть кошелекъ. Тутъ нашли письмо и въ немъ прочли: Всѣмъ рыцарямъ Круглаго Стола шлетъ поклонъ эта дѣвица Скалотъ, какъ лучшимъ изо всѣхъ людей на свѣтѣ. И если хотите знать, почему я скончалась, то это но винѣ самаго лучшаго на свѣтѣ рыцаря и вмѣстѣ самаго дурного, господина Ланчильото ди-Лакъ, любви котораго и не умѣла просить такъ, чтобъ онъ сжалился надо мною. Такъ я въ горѣ и умерла за то, что сильно любила, какъ вы это видите".-- Наивный, безхитростный отрывокъ изъ рыцарской эпопея написанъ и тѣмъ не богатымъ, безпритязательнымъ, но трогательнымъ языкомъ., которымъ отличается большинство этихъ Cento Novelle, и который придаетъ имъ столько юности и свѣжести.
Мнѣ кажется, сказаннаго достаточно, чтобъ опредѣлить содержаніе Новеллино: сказочные, библейскіе, античные и рыцарскіе сюжеты придаютъ ему характеръ вполнѣ средневѣковою памятника общеевропейской повѣствовательной литература; а тосканское нарѣчіе, хотя испещренное провансальскими галлицизмами, указываетъ на то, что принялись и пустили корни эти сѣмена, зародыши повѣсти, лучше всего въ той средѣ, гдѣ раньше другихъ пробуждается поэзія и образованіе, т.-е. на родинѣ Боккачіо, во Флоренціи. Духомъ промышленнаго люда вѣетъ и отъ двухъ-трехъ анекдотовъ Новеллино, въ кагорахъ разсказывается про насмѣшки и продѣлки одного торговца надъ скупостью и глупостью другого; анекдоты эти проникнуты уже вполнѣ тѣня интересами рынка и площади, которые составятъ существенную черту художественной новеллы во Флоренціи. Но прежде, чѣмъ перейти въ флорентійской новеллѣ, посмотримъ, нѣтъ-ли уже въ самомъ Новеллино какихъ указаній на то, какъ изъ итого безыскусственнаго анекдота можетъ развиться тотъ родъ повѣствованія, который создастъ Боккачіо, и которой по своей художественной законченности никогда не перестанетъ служить образцомъ изящнаго разсказа. Посмотримъ прежде всего, какъ объясняется въ сборникѣ самый терминъ: "Новелла".
Въ предисловіи его читаемъ, что здѣсь собраны цвѣты краснорѣчія, "alquanti fiori di pаrlare, di belle cortesie e dibe'ries posi e di belle valentie e dom", такъ-сказать перлы всего прекраснаго: поступковъ, отвѣтовъ, доблестей славныхъ людей прошлаго времени; цвѣты или перлы, которые могутъ поясняться, разсказываться на пользу и удовольствіе потомства. Слѣдовательно, они даютъ только тему разсказа, все значеніе ихъ въ содержаніи, потому что они предлагаютъ факты для повѣствованія, какъ-бы сырой матеріалъ. Отсюда и простота ихъ формы: анекдотъ, острота разсказывается безъ всякаго эффекта, какъ фактъ, который впослѣдствіи можетъ служить благодарной основой болѣе подробнаго разсказа. Отсюда и то впечатлѣніе сухого résumé или конспекта, которое производятъ даже сложные разсказы и сказки этого сборника, хотя въ нихъ и не чувствуется недостатка деталей и подробностей; впечатлѣніе это усиливается еще безыскусственнымъ слогомъ, не взвѣшивающимъ отдѣльныхъ словъ и выраженій, а стремящимся къ точной передачѣ дѣла такъ, какъ оно есть. Тутъ нѣтъ и рѣчи о соблюденіи гармоніи въ подборѣ и расположеніи разсказовъ довольно разнообразнаго, какъ мы видѣли, содержанія: рядомъ съ описаніемъ рыцарскихъ обрядовъ при посвященіи Саладина въ рыцари, слѣдующая за тѣмъ новелла, озаглавливается: "di certe pronto risposte e detti di valenti nomini", и приводитъ безъ всякой связи нѣсколько мѣткихъ отвѣтовъ, остротъ и замѣчаній. Уже изъ этого видно, что такая новелла (No 78) не можетъ представить собою то, ітб мы разумѣемъ подъ именемъ повѣсти; а что въ то время называлось собственно новеллою, лучше всего указываютъ тѣ пять-шесть NoNo нашего сборника, гдѣ терминъ отъ попадается въ заглавіи.
Надо сказать, что обыкновенно заглавія разсказовъ бываютъ такого рода: какъ ангелъ говорилъ съ Соломономъ и сказалъ, что Богъ отниметъ царство у сына его за грѣхи его; какъ императоръ Фридрихъ сдѣлалъ вопросъ мудрецамъ и наградилъ ихъ; вѣкъ два рыцаря любили другъ друга. Или: здѣсь разсказывается, какъ ломбардскій рыцарь растратилъ свое состояніе; здѣсь разсказывается, какъ одинъ умеръ отъ неожиданной радости. Или: о вопросѣ, предложенномъ одному богатому человѣку, и т. д. Но вотъ особое заглавіе: "Qui conta una novella di messer Imberal del Balzo". Что значитъ Novella, поясняется самымъ содержаніемъ: мессеръ этотъ былъ знатный провансалецъ, который занимался астрологіей и вѣрилъ въ разиня гаданья по птицамъ, ихъ движеніямъ, полету и т. п. Однажды, выѣхавъ со своей свитой, онъ встрѣтилъ на дорогѣ женщину и спросилъ ее, не видали ли она сегодня утромъ галокъ, сорокъ или воронъ? Оказывается, что на ивовомъ пнѣ она видѣла ворону. Въ какую сторону была обращена хвостомъ? Женщина отвѣчала, что птица держала хвостъ къ заду. Мессеръ испугался такого предзнаменованія и дальше не поѣхалъ. И часто потомъ разсказывалась новелла въ Провансѣ, какъ наивный отвѣтъ (per noviasima rieposta), который, не думая, дала эта женщина. Итакъ, новеллой здѣсь называется не разсказъ, а, сама глупость суевѣрія, и вмѣстѣ съ тѣмъ и наивность неожиданнаго отвѣта. Потому что nuovo, какъ значится въ объясненіи устарѣлыхъ и непонятныхъ словъ, приложенныхъ къ Новеллино, употребляется въ смыслѣ "веселаго, смѣшного своей глупостью или экстравагантностью, piacevale per simplicita ostravaganxa". Въ такомъ смыслѣ употребляетъ его и Боккачіо: новые -- веселые разсказы, новый -- глупый человѣкъ. "Отсюда и сказки, и смѣшные разсказы, были новеллами". Такимъ образомъ "ппа novella di messer Imberal del Balzo" можно перевести: глупость, наивность, простата господина такого-то; а noviasima rispoeta будетъ значить и удачный, наивный отвѣтъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ забавный, смѣшной.
Вотъ переводъ другого разсказа, гдѣ заглавіе такое: "55. Qui conta d'una novella di onnomo di corte ehe avea nome Marco (здѣсь разсказывается про "новеллу" одного придворнаго, по имени Марко): Марко Ломбардскаго, ученѣйшаго изъ всѣхъ ученыхъ, спросилъ однажды одинъ почтенный и веселый человѣкъ, который секретно принималъ отъ людей деньги, но не бралъ вещами, былъ большой насмѣшникъ и назывался Паолнно. Онъ сдѣлалъ Марко вопросъ такого рода, думая, иго на него онъ не съумѣетъ отвѣтить:-- Марко, сказалъ онъ, ты самый мудрый человѣкъ во всей Италіи, но ты бѣденъ и презираешь подаяніи; потому ты не устроишься такъ, чтобы быть богатымъ и не просить помощи другихъ? Марко посмотрѣлъ вокругъ себя и сказалъ.-- Никто теперь насъ не видитъ и не слышитъ. Какъ самъ ты устроился? (E tu come hai fatto?) -- Насмѣшникъ отвѣчалъ: я устроился такъ, что я бѣденъ. Марко отвѣтилъ: ты скрываешь это отъ меня, а я отъ тебя!" Помимо того, что здѣсь хорошо видно, какъ неумѣло и многословно разсказанъ анекдотъ, вся сила котораго въ сути одной заключительной фразы, но здѣсь говорится прямо про "новеллу" этого Марко, т.-е. про удачный, ловкій отвѣтъ его, которымъ онъ отдѣлывается отъ насмѣшника. Здѣсь новое значить не столько наивное, сколько необыкновенное не по своей глупости, а но рѣдкости, по уму и находчивости.