Первое эпическое его произведеніе въ прозѣ "Filocopo" представляетъ собою длинную и скучнѣйшую обработку извѣстнаго въ средніе вѣка французскаго сказанія: "Floire et Blanchefleur", гдѣ авторъ возвышеннымъ и напыщеннымъ языкомъ, съ безконечными тирадами и монологами, описываетъ долгую и вѣрную любовь и разныя невѣроятныя приключенія своихъ Fiorio и Biancofiore. Путаница народныхъ миѳовъ, рыцарскихъ эпопей, восточныхъ воспоминаній, прикрашенная въ сильной степени неумѣстными намёками на классическую эрудицію, дѣлаетъ изъ Filocopo произведеніе, маю выдающееся надъ уровнемъ тѣхъ средневѣковыхъ прозаическихъ поэмъ, въ которыхъ замѣтно уже проявленіе духа возрожденія. Но покуда -- это вѣяніе новаго времени сказывается однимъ злоупотребленіемъ классическихъ терминовъ, чудеснымъ участіемъ олимпійскихъ божествъ въ судьбахъ христіанскихъ героевъ, ратующихъ притомъ за введеніе к распространеніе христіанства и тому подобнымъ смѣшеніемъ противорѣчивыхъ элементовъ поэзіи, что, впрочемъ, въ искусственной придворной литературѣ держалось еще очень долго. "Ameto" -- второе его произведеніе -- одинъ изъ первыхъ образцовъ пастушескаго романа, въ которомъ разсказывается, какъ любовь къ нимфѣ смягчаетъ нравъ грубаго охотника Ameto. Поэма страдаетъ столько же отсутствіемъ дѣйствія, длиннотами въ описаніяхъ пылкихъ чувствъ героя, сколько же опять изобиліемъ классическихъ воспоминаній, а главное -- холодностью аллегоріи, которая заставляетъ читателя въ каждомъ дѣйствующемъ лицѣ видѣть воплощеніе отвлеченныхъ понятій, что, конечно, не мало нарушаетъ поэтическое впечатлѣніе; напримѣръ, описывается любовь героя къ нѣсколькимъ нимфамъ за разъ, и противоестественное чувство это объясняется стремленіемъ развитаго человѣка къ пріобрѣтенію разнаго рода качествъ и совершенствъ. Большая часть поэмы состоитъ изъ множества эпизодовъ и отступленій, вложенныхъ въ уста нимфъ: одна разсказываетъ исторію матери Боккачіо, ея любовь и несчастную судьбу; другая -- исторію возникновенія Флоренціи и Неаполя; третья -- современныя городскія сплетни и т. д.; прячемъ всѣ эти пастухи и нимфы говорятъ и дѣйствуютъ то какъ живыя лица, то какъ отвлеченныя аллегоріи. Оловомъ, романъ этотъ, перемѣшанный стихотворными отрывками, представляетъ собою тотъ ложно-поэтическій родъ пастушескихъ идиллій, которыя теперь совсѣмъ забыты, а прежде, болѣе пяти столѣтій съ успѣхомъ держались въ западныхъ литературахъ. Близко къ нему подходитъ, по аллегорическому характеру своему и "Amoroea Visione" ("Любовное видѣніе"), гдѣ Боккачіо подъ формой видѣннаго сна сообщаетъ свои размышленія о богатствѣ, славѣ, любви и т. д. Вмѣстѣ съ прекрасной женщиной посѣщаетъ онъ обители этихъ отвлеченныхъ существъ, храмъ мудрости, фортуны, жилище любви и т. п., встрѣчаетъ массу античныхъ и средневѣковыхъ дѣятелей, разсказываетъ множество античныхъ миѳовъ и преданій, но не уясняетъ-таки смысла всего видѣнія, цѣль и общая идея котораго остается непонятной." Въ высшей степени искусственная внѣшняя форма (поэма состоитъ изъ 50 главъ, каждая содержитъ во 29 терцинъ и заключительному стиху, т.-е. по 88 стиховъ, при этомъ начальныя буквы всѣхъ 1500 стиховъ составляютъ два сонета и одну балладу, такъ что все произведеніе -- одинъ колоссальный акростихъ), однообразіе описаній, отсутствіе цѣльности въ общемъ -- дѣлаютъ это "видѣніе" крайне скучнымъ и монотоннымъ.
За то замѣтный шагъ впередъ видѣнъ въ Тезеидѣ, ("Teseida"), которая была написана также для Фіанметты-Маріи; она весьма интересна, какъ обильное послѣдствіями нововведеніе во внѣшнихъ формахъ поэзіи: "Тезеида" первая написана тѣми знаменитыми октавами, которыя впослѣдствіи съ такимъ успѣхомъ употреблялись Аріостомъ и Тассомъ; удачное изобрѣтете этой богатой, красивой, звучной формы для эпическихъ стихотвореній указывало на присутствіе въ Боккачіо огромнаго поэтическаго таланта. Содержаніе поэмы, довольно безцвѣтное и запутанное, отличается вполнѣ рыцарскимъ характеромъ, хотя дѣйствующія лица и носятъ классическія имена; въ эту переходную эпоху между процвѣтаніемъ рыцарскихъ эпопей и возрожденіемъ классическихъ знаній поэзія одѣвала рыцарей въ греческій костюмъ, точно такъ же, какъ въ предыдущій періодъ античные герои троянскихъ и македонскихъ битвъ принимали въ средневѣковыхъ сказаніяхъ нравы и характеръ полуварварскихъ, германскихъ вождей.
За этой поэмой, имѣвшей громадный успѣхъ, послѣдовала вскорѣ другая: "Filostrato", также въ октавахъ и также изъ круга античныхъ преданій, написанная для Фіамметты въ одно изъ ея отсутствій, когда, какъ авторъ самъ описываетъ то въ предисловіи -- Боккачіо страдалъ и скучалъ по ней; она разсказываетъ исторію любви Троила и Хризеиды, дочери Калхаса, и имѣетъ то большое преимущество передъ "Тезеидой", что въ ней совершенно отброшенъ лишній хламъ классической эрудиціи: боги не играютъ въ ней никакой существенной роли, въ герояхъ чувствуются не отвлеченные бездушные рыцари, претерпѣвающіе разныя приключенія и одѣтые именами древнихъ, безъ всякихъ личныхъ, индивидуальныхъ характеровъ, а живые, настоящіе люди, какъ они жили и любили при Неаполитанскомъ дворѣ XIV-ге вѣка. Дѣйствіе весьма несложное и безъ всякаго участія сверхъестественнаго, мотивируется жизнью и характерами дѣйствующихъ лицъ; это -- обыкновенная исторія того, какъ легковѣрная и коварная вдова Хризеида обманывала Троила, страстно любившаго ее, пока тотъ не узналъ обмана и рѣшился убить ее, но погибъ въ сраженіи {Эта же тэма съ нѣкоторыми измѣненіями обработана и Шекспиромъ (Troilus and Cressida), который заимствовалъ ее у Чаусера, а тотъ у Боккачіо.}. Этимъ же отсутствіемъ языческихъ чудесъ отмѣчена и идиллія "Nimphale Fiesolano"; хотя тутъ дѣйствуютъ миѳологическія существа и разсказывается, какъ одна нимфа, измѣнившая обѣту цѣломудрія, била превращена въ ручей, но въ поэмѣ тамъ сильно, реальное, обще-человѣческое чувство, что на нее можно смотрѣть, какъ на произведеніе переходное отъ невѣроятныхъ приключеній Floire et Blanchefleur, съ ихъ смѣсью христіанскихъ и языческихъ божествъ, въ прямому отраженію дѣйствительности въ "Декамеронѣ".,
Въ этомъ направленіи еще дальше пошелъ Боккачіо въ романѣ "Фіамметта", написанномъ прозой и имѣющемъ предметомъ исторію его любви къ королевской дочери, съ нѣкоторыми, какъ самъ говоритъ, измѣненными обстоятельствами и именами. Если "Filostrato" содержитъ въ себѣ описаніе страданій героя, которому измѣнила легкомысленная женщина, то здѣсь раскрывается вѣрная дѣйствительности картина любви и, горя покинутой женщины, картина, схваченная изъ неаполитанской жизни того времени и изображавшая хотя не фактически вѣрную, но опытомъ прочувствованную страницу собственнаго, существованія: исходъ Боккачіевой любви былъ, не таковъ, какъ: у "Фіамметты". Несмотря на несложное содержаніе, объемъ романа очень большой, потому что, какъ всѣ эти поэмы, онъ страдалъ длиннотами, утомительными, безконечными діалогами, педантическими намеками на классическую ученость, на античную миѳологію, и нѣкоторымъ все-таки участіемъ боговъ и богинь.
Такова съ 1339 по 1348 годъ поэтическая дѣятельность Боккачіо, вызванная его пребываніемъ въ Неаполѣ, и его любовью. Чувство это, составляющее, главное, основаніе его поэзіи, въ то время, кажется, могло наполнятъ: все существованіе человѣка: такъ часто оно описывалось, какъ много о немъ говорилось и такую роль играло оно не только въ литературѣ, но и въ судьбѣ отдѣльнаго человѣка; въ наше-же время оно не можетъ не казаться скучнымъ, нелѣпымъ и даже фальшивымъ. Этой дѣятельностью нашъ авторъ, немногимъ выдѣлялся изъ общаго строя литературной мысли своего вѣка, и ея было-бы недостаточно, чтобъ дать не только безсмертіе его имени, но и содержаніе остальной жизни. Поэтому, когда съ лѣтами чувство охладѣло, прошла пора наслажденій, онъ закончилъ свою поэтическую работу "Декамерономъ", написаннымъ, какъ предполагаютъ, между 1348 и 1353 годомъ, Боккачіо начинаетъ новую жизнь служа Флоренціи то какъ посланникъ-дипломатъ, то какъ ученый гуманистъ. Труды его по классической эрудиціи, по возобновленію латинской и греческой литературы, которою онъ страстно увлекался наравнѣ съ отцомъ гуманизма Петраркой, дѣлаютъ его однимъ изъ самыхъ видныхъ дѣятелей ранняго возрожденія. Правда, латинскія эклоги его не имѣютъ поэтическаго достоинства, а историческія сочиненія "de Cаsibus Virorum et Feminarum illustrium" и "de Claris Mulieribos", повторявшія анекдоты про разныхъ лицъ древнихъ и среднихъ вѣковъ и не вносившія ничего новаго въ пріемы схоластической науки, не представляли большого значенія и для своего времени, но за то "Genealogіa Deorum" и учебникъ классической географія, служа сводомъ всего, что можно было извлечь изъ извѣстныхъ тогда древнихъ авторовъ и ихъ рукописей, имѣли огромную цѣну въ глазахъ послѣдующихъ поколѣній гуманистовъ. Эти труда его вмѣстѣ съ комментаріями на "Божественную Комедію" Данта, которые онъ читалъ на лекціяхъ по порученію флорентійской республики, желавшей почтить великаго изгнанника своего хотя и по смерти, наполняютъ время Боккачіо въ послѣдніе года его жизни. Изъ молодого страстнаго поэта, только и воспѣвавшаго, что любовь, ея страданія и наслажденія, изъ остроумнаго сказочница, не умѣвшаго., въ новеллахъ удержаться отъ непозволительныхъ въ изящной литературѣ описаній, вошелъ педантическій ученый, собираютъ рукописей и. составитель компендіумовъ по классическимъ наукамъ; мало того, разсказчикъ-юмористъ, больше всего смѣявшійся надъ духовенствомъ, монашествомъ, обратился, какъ говорятъ, въ суроваго картезіанца, и подъ впечатлѣніемъ религіозныхъ идей не только жестоко упрекалъ себя за крайнюю вольность пера, но хотѣлъ бросить даже и ученые свои труды ради христіанскихъ добродѣтелей для спасенія души, но отъ этого удержали его совѣта его просвѣщеннаго друга Петрарки. Боккачіо умеръ въ 1376 году.
Его поразительное трудолюбіе, громадная начитанность и необыкновенная усидчивость (онъ собственноручно переписалъ множество рукописей, перевелъ на латинскій языкъ Гомера, хотя выучился по-гречески уже въ зрѣломъ возрастѣ) имѣли большое значеніе въ томъ умственномъ движеніи Италіи, которое извѣстно подъ именемъ гуманизма; историки культуры не проходятъ молчаніемъ этой, дѣятельности нашего поэта, самъ онъ придавалъ ей гораздо больше важности, чѣмъ, другимъ своимъ работамъ, и, несмотря на громадный успѣхъ "Декамерона", имя автора гораздо больше славилось, какъ имя гуманиста, товарища-ученика Петрарки, чѣмъ какъ творца многочисленныхъ популярныхъ новеллъ. Но, говоря о трудахъ и славѣ Боккачіо, какъ гуманиста, не слѣдуетъ отдѣлять слишкомъ рѣзко ученую его дѣятельность отъ поэтической, потому-что, если гуманисты, съ увлеченіемъ разработывая классическое наслѣдіе, вносили въ жизнь эпохи новый строй мысли, если эта работа ихъ возвѣщаетъ новое время, новое міросозерцаніе, то и "Декамерону" нельзя отказать въ реформаторскомъ значеніи: онъ не только создаетъ новый родъ художественнаго повѣствованія, но и вноситъ въ литературу своего времени тотъ духъ народности, духъ здороваго реализма, который съ духомъ новаго времени все болѣе и болѣе проникаетъ въ художественную область мысли и беретъ перевѣсъ въ европейскомъ искусствѣ, начинай съ эпохи возрожденія. Въ наше время никто не ставитъ Боккачіо въ вину, что онъ не выдумалъ самъ сюжетовъ для своихъ "ста" сказокъ, а заимствовалъ ихъ большею частью изъ французскихъ фабліо, изъ народныхъ преданій, изъ восточныхъ сборниковъ арабскаго, персидскаго и индійскаго происхожденія, словомъ -- пользовался тѣми-же источниками, какъ и безъискусственная средневѣковая повѣсть, странствующій разсказъ; напротивъ, въ глазахъ нашего времени его заслуга въ томъ и состоитъ, что онъ изъ этого матеріала создалъ новый родъ художественной литературы и заставилъ его служитъ чисто народнымъ интересамъ, а красотою формы удовлетворять эстетическимъ потребностямъ многихъ поколѣній. Легкость, изящество формы привлекало огромный кругъ читателей, находившихъ въ "Декамеронѣ" отголоски всего что издревле жило въ ихъ національныхъ преданіяхъ; отсюда и популярность "Декамерона"; затѣмъ, онъ породилъ множество сборниковъ, которые, подражая ему въ формѣ, или воспроизводили, какъ у Саккетти, случаи дѣйствительной жмени, или обработывали эпическій сказочный матеріалъ и даже историческіе факты; одѣвая въ новую поэтическую форму пестрые, разнообразные сюжеты народной жизни, народнаго творчества, новеллы давали пищу воображенію всей Европы. Отъ этого драматическіе поэты послѣдующихъ вѣковъ во Франціи и Англіи ни изъ одного источника де черпали съ такимъ успѣхомъ, какъ изъ итальянскихъ новеллъ. Отъ этого новелла, выросшая на почвѣ общеевропейскихъ сказаній, интересна для насъ какъ первая вполнѣ художественная обработка того повѣствовательнаго матеріала, который разсѣянъ въ средневѣковой поэзіи: она отражаетъ въ себѣ все литературное богатство своего времени, примиряя въ себѣ элементы городского быта съ элементами рыцарской мысли, рыцарской поэзіи. Отъ этого "Декамеронъ", помимо своего художественнаго и историческаго значенія, какъ выразителя общества, среди котораго онъ возникъ, для насъ важенъ еще какъ провозвѣстникъ новаго литературѣ, того реальнаго характера повѣствованія, который зависать отъ народнаго происхожденія итого рода литературы и начавшись въ сказкѣ, прокладываетъ себѣ вплоть до нашего времени все болѣе широкіе пути во всѣхъ областяхъ мышленія. Отъ этого, цѣня заслуги Боккачіо, какъ одного изъ сотрудниковъ по дѣлу воскрешенія антиковъ, слѣдуетъ не менѣе высоко цѣнить его новеллы, которыя точно такъ же, какъ и ученые труды гуманистовъ, открывали новые пути мысли для его современниковъ.
IV.
Современники Боккачіо держались, конечно, иного взгляда на "Декамеронъ", чѣмъ наше время, да и самъ авторъ придавалъ ему не то значеніе. Въ предисловіи -- prooemio -- къ "Декамерону" Боккачіо разсказываетъ о страданіяхъ своей долголѣтней любви въ высокопоставленной особѣ (altienmo е nobile amore), страданіяхъ, причиненныхъ не столько жестокостью любимой женщины, столько пылокъ страсти,-- страданіяхъ, которыя умѣрялись только бесѣдами и совѣтами добрыхъ друзей, и прекратились сами собою съ теченіемъ времени, по Божьему ивволепію. Желая, какъ опытный человѣкъ, другимъ такимъ страдальцамъ доставить утѣшеніе, онъ издаетъ сборникъ сказокъ (intendadi raceontare cento Doyelle, о ftwole, о parabole, о istorie, che dire le vogliamo), въ которыхъ преобладаютъ галантныя приключенія, какъ очень поучительныя и интересныя дли такого рода читателей. Особенно рекомендуется это утѣшеніе прекрасному полу. Женщины часто бываютъ принуждены скрывать свою страсть, которая оттого, какъ извѣстно всѣмъ то испытавшимъ, только усиливается. Покоряясь чужой волѣ, сидя въ комнатахъ почти безъ дѣла, женщины волей или неволей на часу мѣняютъ по тысячѣ равныхъ мыслей; и невозможно, чтобъ эти мысли всѣ были веселыя. А когда слѣдствіемъ страсти у нихъ является меланхолія, омѣ не имѣютъ противъ нея тѣхъ средствъ, какъ мужчины, которые въ подобныхъ обстоятельствахъ могутъ развлечься, прогнать тоску я уличной жизнью, и охотой, и верховой ѣздой, и игрой, и торговлей. Этимъ несчастнымъ женщинамъ и предназначенъ сборнымъ (другія довольствуются иглой и веретеномъ); если отъ достигнетъ своей цѣли, то пусть утѣшенныя читательницы поблагодарятъ за это ту любовь, "которая, освободивши автора отъ своихъ узъ, дала ему возможность другимъ доставить удовольствіе".
Таимъ образомъ, давать пищу праздному уму, наполнять воображеніе влюбленныхъ лобовными похожденіями -- вотъ благодѣтельная цѣль автора. Хотя этой цѣли и можно приписать веселый и легкій тонъ во многихъ фривольно-безцеремонныхъ разсказахъ сборника, но общее содержаніе его, конечно, ваше подобной задачи: иначе оно не пережило бы своего; творца. За этимъ предисловіемъ слѣдуетъ введеніе, съ знаменитымъ описаніемъ чумы, поразившей Флоренцію къ 1348 году. О красотѣ и силѣ слога въ этомъ препрославленномъ критикою введеніи было говорено очень много, и отрицать его литературныя достоинства невозможно. Это первый образецъ художественной классической прозы Италіи. Правда, описаніе это нѣсколько проникнуто античнымъ вліяніемъ, и Боккачіо упрекали въ томъ, что онъ тутъ подражалъ Лукрецію; но не простительна ли подржательность человѣку, страстно увлеченному тѣми способами выраженія мысли, которые открывались теперь, благодаря оживавшей литературѣ древнихъ? можно ли ставитъ въ укоръ писателю, создавшему литературную рѣчь, что онъ въ. открытіи новаго пути руководится и новооткрытымъ идеаломъ древне-классическаго совершенства? Онъ только переноситъ въ народный языкъ то изящное искусство построенія рѣчи, ту формальную внѣшнюю сторону поэзіи, которая въ античной литературѣ своею правильностью х законченностью такъ обаятельно дѣйствовала на молодые умы европейскихъ гуманистовъ, и которая со временемъ въ Италіи перешла въ мертвую подражательность, а на сѣверѣ -- въ псевдо-классическое направленіе національной литературы. Въ наше время эта строгая правильность описанія, эта закругленность общаго, законченность и равновѣсіе отдѣльныхъ фразъ и цѣлыхъ періодовъ кажутся и холодно-условными, и риторическими; а въ свое время, когда эти пріемы явились организующимъ элементомъ языка, впершіе ставшаго орудіемъ художественнаго творчества, они не могли не войти въ законъ прозаической рѣчи; описаніе чумы представляетъ собою не даромъ лучшій образецъ классическаго итальянскаго слога.
За характеристикой населенія, пораженнаго страшной пандеміей, за краснорѣчивымъ описаніемъ всеобщаго страха и унынія, Боккачіо разсказываетъ, какъ семь молодыхъ дѣвушекъ сходятся въ церкви Santa Maria Novella, заводятъ рѣчь объ ужасномъ времени, которое переживаетъ городъ, о томъ, о другомъ,-- и, наконецъ, одна изъ нихъ начинаетъ развивать такого рода мысли: почему имъ, молодымъ и здоровымъ, не воспользоваться правомъ всякой живой твари заботиться о своемъ существованія? Что имъ тутъ дѣлать? чего ждать въ городѣ, гдѣ всюду смерть и горе? Не лучше ли имъ удаляться за время въ деревню, гдѣ чистый воздухъ и невинныя радости предохранятъ ихъ отъ заразы? Такъ предлагаетъ одна изъ нихъ, другія съ ней соглашаются; но уѣхать изъ города дѣвушкамъ, однимъ неудобно; въ эту минуту къ нимъ подходятъ; трое знакомыхъ, любезныхъ и красивыхъ молодыхъ людей, которые, оказывается, вполнѣ раздѣляютъ ихъ взгляды и предлагаютъ свои услуги для поѣздки, чѣмъ дамы и пользуются. Для б о льшаго интереса этого предпріятія надо замѣтить, что каждый изъ мужчинъ влюбленъ въ одну изъ прекрасныхъ особъ. Молодежь выбираетъ загородную виллу, снабженную всѣми удобствами, съ красивымъ, разнообразнымъ, мѣстоположеніемъ и здоровымъ воздухомъ, беретъ съ собою необходимую прислугу и проводитъ нѣсколько дней въ прогулкахъ, бесѣдахъ и другихъ невинныхъ забавахъ, потому что радость и веселье -- лучшее средство противъ чумы. Чтобъ не слишкомъ скоро истощились всѣ удовольствія, рѣшено каждый день прибѣгать къ любимому времяпровожденію и развлеченію флорентійцевъ -- въ новелламъ. Каждый членъ веселаго общества обязанъ разсказывать по сказкѣ въ день, всѣхъ ихъ десять, и въ десять дней виллежіатуры составится сборникъ въ сто новеллъ; отсюда и его греческое названіе. Таковъ общій планъ; прибавимъ, мастерское описаніе тѣхъ мѣстъ, которыя посѣщаются гуляющими, разговоровъ и занятій между разсказами, канцону, романсъ, который поется въ заключеніе каждаго дня -- вотъ и вся рамка великаго произведенія. О томъ, что на чрезвычайно удобна и примѣнена вполнѣ удачно и что послѣдующіе новеллисты рѣдко придумывали болѣе счастливую фабулу, связывающую разсказы въ одно цѣлое,-- говорено было не разъ; не мало думали и о томъ, что побудило Боккачіо рядъ красивыхъ картинокъ и бойкихъ новеллъ открытъ мрачной картиной страшной эпидеміи; въ самомъ дѣлѣ, не можетъ не казаться страннымъ, что за серьезнымъ и строгимъ характеромъ этого описанія слѣдуетъ крайне фривольное настроеніе какъ въ разговорахъ этой молодежи, такъ и въ остроумныхъ анекдотахъ, большею частью -- очень пустыхъ по содержанію. Что побудило автора прибѣгнуть къ этой рѣзкой антитезѣ, къ сопоставленію тяжелаго времени, тамъ наглядно, характеризованнаго, и насаждающейся молодежи, описанной не съ меньшимъ сочувствіемъ? Можетъ быть, эффектъ чисто художественный: на общемъ черномъ фонѣ вступленія особенно рельефно выдѣляются слѣдующія затѣмъ ярко-радужныя фигуры "Декамерона"; Боккачіо, какъ настоящему художнику слова, должна была бытъ хорошо извѣстна сила грандіозныхъ контрастовъ, примѣненная у насъ такъ трагически Пушкинымъ въ "Пирѣ во время чумы". Но кромѣ эстетическаго, въ этомъ вступленіи усматриваютъ соображеніе и нравственнаго свойства: останавливаясь на характеристикѣ этого времени, указывая на главное и неизбѣжное его вліяніе, на перемѣну нравовъ или -- правильнѣе -- на пониженіе нравственности, Боккачіо хотѣлъ, быть можетъ, оправдать неприличный тонъ тѣхъ повѣстей, который имъ вложены въ уста благовоспитанной молодежи. Онъ самъ даетъ поводъ думать это, говоря, что умалчиваетъ о настоящихъ именахъ молодыхъ дѣвушекъ, потому что онѣ, вслѣдствіе вышеуказанныхъ причинъ, т.-е. чумы и вызваннаго ею ненормальнаго настроенія умовъ, говорили и слушали такія вещи, которыхъ впослѣдствіи онѣ будутъ стыдиться и которыя могутъ быть истолкованы въ ущербъ ихъ нравственности. Нельзя отрицать, что въ этомъ есть своя доля правды: Боккачіо, какъ самъ пережившій эту эпидемію, долженъ былъ знать и видѣть ея вліяніе на народъ, тѣмъ болѣе, что онъ ее видѣлъ не во Флоренція, а -- по мнѣнію его біографа Ландау -- въ Неаполѣ, гдѣ уровень общественной нравственности всегда былъ ниже, чѣмъ на его родинѣ. Та распущенность нравовъ, которая приписывается историками чумѣ, должна была въ королевской резиденціи усилиться скорѣе, чѣмъ среди торговаго населенія города, жизнь котораго была строже и проще. Очень вѣроятно, что страсть къ наслажденіямъ, въ ущербъ, серьёзному содержанію жизни, которая всегда играла большую роль въ существованіи веселаго общества при французскомъ дворѣ Неаполя, никогда не досягала болѣе сильныхъ и пагубныхъ размѣровъ, чѣмъ во время заразы. При всеобщей паникѣ, при видѣ, что одинъ за другимъ погибаютъ близкіе, здоровымъ людямъ, у которыхъ подъ южнымъ небомъ, кажется, еще сильнѣе, чѣмъ у другихъ, стремленіе къ радостямъ жизни,-- здоровымъ людямъ, несмотря на горе и отчаяніе, ничего не оставалось дѣлать, какъ гнать всякую мысль и заботу о завтрашнемъ днѣ, пользоваться минутой, потому что не знаешь, сколько осталось прожилъ. Слѣдствіемъ этого взволнованнаго настроеніи является перевѣсъ самыхъ низкихъ стремленій и помысловъ надъ чувствомъ пристойности, надъ чувство" человѣческаго достоинства. Быть можетъ, ту игру физическихъ страстей, которую такъ открыто выставилъ Боккачіо въ своемъ сборникѣ, онъ хотѣлъ нѣсколько извинить этимъ грустнымъ состояніемъ народнаго ума; разыгравши не на-долго роль моралиста въ началѣ труда, онъ тѣмъ меньше могъ впослѣдствіи стѣсняться въ своемъ нескрываемомъ цинизмѣ, сваливая на чуму то, что лежало столько же въ его личномъ характерѣ, сколько и въ характерѣ его народа и его времени.