Въ предисловіи авторъ говоритъ, что его трудъ вызванъ подражаніемъ Боккачіо; но между его сборникомъ и "Декамерономъ" -- огромное разстояніе; большая разница уже въ самой формѣ: Саккетти отъ своего лица, просто одно за другимъ, безъ всякаго подбора разсказываетъ всѣ тѣ приключенія, остроты, которыя онъ самъ видѣлъ или слышалъ отъ другихъ, между тѣмъ какъ повѣсти Боккачіо вставлены въ очень искусную рамку и составляютъ части одного закругленнаго цѣлаго; содержаніе "Декамерона" гораздо шире, а у Саккетти, несмотря на то, что такъ великъ кругъ дѣйствующихъ лицъ, оно чрезвычайно однообразно и сводится почти все къ одной мысли, вполнѣ мѣстнаго и современнаго характера. Старинная итальянская повѣсть не озаглавляется однимъ словомъ или однимъ именемъ; обыкновенно въ заглавіи разсказывается въ двухъ-трехъ строкахъ весь сюжетъ ея; у Саккетти ст о итъ просмотрѣть только оглавленіе, чтобъ увидать, въ чемъ содержаніе и главный интересъ его новеллъ. Въ рѣдкомъ изъ этихъ заглавій мы не найдемъ выраженія: un piacevol motto (un mot plaisant), una piacevole risposta, un bel detto, una notabile parole, или una beta (продѣлка, насмѣшка на словакъ или на дѣлѣ), una malizia, una cottile astuzta, un belle inganno (прекрасный обманъ); всѣ эти остроты, находчивые отвѣты, лукавыя увертки, хитрости показываютъ, что Саккетти терминъ "Nerella" употребляетъ почти исключительно въ томъ тѣсномъ смыслѣ, въ какомъ онъ иногда употребленъ и въ "Ноvellino", т.-е. въ смыслѣ необыкновенной, такъ-сказать "новой" хитрости или догадливости, которая составляетъ весь интересъ разсказа, приводя къ развязкѣ его дѣйствіе и, въ большинствѣ случаевъ, выручая человѣка изъ какого-нибудь затрудненія.
Nuovo иначе и не встрѣчается у Саккетти, какъ въ этомъ смыслѣ чудачества или оригинальной глупости; примѣры слишкомъ обильны, чтобъ приводить къ; достаточно будетъ указать на Nov. 6, гдѣ повѣствуется какъ одинъ трактирщикъ Basso della Penna, про котораго здѣсь собрано множество анекдотовъ, шутникъ и балагуръ, желая исполнить волю господина, просившаго у него какой-нибудь новой необыкновенной птицы, самъ сѣлъ въ клѣтку и велѣлъ принести себя въ барину, говоря, что новѣе этой птицы никакой не нашелъ (considerando chi іо sono е quanto nuovo sono). Эта игра словъ объясняетъ значеніе человѣка новаго, какъ забавника, весельчака; въ другихъ новеллахъ, напр., у Боккачіо, оно означаетъ просто глупенькаго простячка, а у Саккетти -- чудака, оригинала по своему уму или по большой глупости. Поэтому "Novella" у него -- разсказъ о разныхъ шуткахъ, часто крайне возмутительныхъ. Ничто не смѣшитъ и не радуетъ такъ Саккетти, какъ если герои его съ помощью ловкаго отвѣта умѣютъ вывернуться изъ бѣды или одурачить другихъ; поэтому онъ съ одинаковой любовью разсказываетъ какъ о находчивости пословъ, забывшихъ данное имъ дипломатическое порученіе, о насиліи и деспотизмѣ тирановъ, такъ и о воровствѣ-мошенничествѣ горожанина, объ остроуміи ребенка, перехитрившаго привилегированнаго шута, и о нечистыхъ продѣлкахъ шулера; иногда просто перебранка между мужемъ и женою даетъ содержаніе цѣлой новеллѣ, вся соль которой въ крайней грубости и цинизмѣ выраженій, нелишенныхъ, пожалуй, своего рода остроумія. Вообще все однообразное содержаніе поражаетъ въ наше время столько же ловкостью, умомъ дѣйствующихъ лицъ, сколько нравственнымъ индифферентизмомъ автора. Въ самомъ дѣлѣ, для него ложь, обманъ, самая безбожная насмѣшка, возмутительное преступленіе, насиліе надъ беззащитнымъ, злоупотребленіе сильнаго -- интересны, поучительны и забавны, какъ проявленія ловкости, какъ искусство пользоваться силой, умомъ, случаемъ. Правда, послѣ каждаго анекдота онъ не выводитъ, а привязываетъ къ вену какую-нибудь мораль, поученіе или заключеніе, но тонъ разсказа до того противорѣчитъ тону этой морали, что тутъ невольно чувствуется двойственность писателя: какъ образованный и набожный человѣкъ, онъ разводитъ мораль, чувствуя, быть можетъ, что умъ не искупаетъ зла, но, какъ дитя своего вѣка и своего народа, не можетъ не радоваться успѣху сказанной остроты или сыгранной шутки.
И этотъ двойственный характеръ Саккетти не удивитъ насъ, если вспомнимъ, что онъ произведеніе флорентійской жизни. А Флоренція въ то время такъ же славилась своимъ остроуміемъ, какъ въ древности Аѳина, насмѣшливостью столько-же, сколько остроуміемъ, вообще изощреніемъ, тонкостью діалектическихъ и критическихъ способностей. Народъ предпріимчива!, торговый, флорентійца раньше другихъ усилили свою городскую общину, выработали себѣ политическую самостоятельность, а демократическая свобода, уравнивая всѣ сословія, рано породила у нихъ и независимый духъ критики. Жизнь плутовъ-мѣнялъ и банкировъ воспитывала въ нихъ изворотливость ума и ту подвижность характера, общую у нихъ съ аѳинянами, которая такъ жестоко осмѣяна Дантомъ, и которая у человѣка часто зависитъ отъ духа критики. Принимая участіе въ дѣлахъ правленія, народъ, то защищая добитыя права, то добиваясь новыхъ, постоянно мѣнялъ свое государственное устройство и, перекраивая его то на тотъ, то на другой образецъ, создавая новые законы, новыя огражденія своей свободы, онъ научался различать въ борьбѣ партій разныя причины и поводы человѣческихъ дѣйствій {И такъ умомъ глубокимъ онъ умѣетъ
Всѣхъ дѣлъ людскихъ причины постигать!
-- говоритъ (3 д. 8 сц.) Отелло про Яго, и въ самомъ дѣлѣ, для того, чтобъ тянуть адскую сѣть, построить интригу этой трагедіи, взятой изъ итальянской новеллы, нуженъ былъ если не глубокій умъ, то, во всякомъ случаѣ, не дюжинные діалектическіе и дипломатическіе таланты.}, изощрялъ до тонкости аналитическія способности ума, но свободы удержать не умѣлъ. Страсть къ политическимъ дѣламъ проявилась у флорентійцевъ очень рано, и вотъ почему балагуры, краснобаи, торгаши доставляли изъ среды себя, какъ придворныхъ шутовъ, "счетчиковъ и цифирниковъ", но злому выраженію Яго въ характеристикѣ флорентійца Бассіо ("Отелло", д. 1 сц. 1), такъ и посланниковъ, хитроумныхъ дипломатовъ. Италія всегда представляла самое широкое поприще для политическихъ интригъ: раздѣленная вся на множество мелкихъ враждующихъ государствъ съ противорѣчивыми интересами и самыми разнообразными правительствами, начиная съ республики и кончая клерикальнымъ Римомъ или монархическимъ Неаполемъ, Италія уже въ средніе вѣка даетъ большой просторъ единичнымъ талантамъ, отдѣльной личности, и рано выработиваетъ типъ ловкаго дипломата, который въ XVI-мъ вѣкѣ находитъ себѣ геніальнѣйшаго представителя въ лицѣ Макіавелли. Съ именемъ великаго политика непремѣнно связывается понятіе о крайней безнравственности, полнѣйшей деморализаціи общества,-- это и на дѣлѣ самая яркая черта эпохи возрожденія; но тогда, въ XVI-мъ вѣкѣ, явленіе это такъ поразительно, потому-что въ судьбахъ полуострова заинтересована почти вся Европа, и потому-что Италія достигла высшей степени своего умственнаго и художественнаго развитія, а въ сущности деморализація эта началась гораздо раньше, и "Принцъ" Мавкіавелли подготовлялся цѣлыми вѣками флорентійской жизни, цѣлымъ строемъ политическаго и умственнаго быта Италіи. Ставя тонкость ума выше всѣхъ другихъ способностей, флорентійцы рано научились ловкую интригу, проведенную во всѣхъ мельчайшихъ подробностяхъ, требующую глубокаго знанія людей и обстоятельствъ, цѣнить выше всѣхъ законовъ нравственности. Для нихъ понятіе о добрѣ и злѣ замѣняюсь понятіемъ объ успѣхѣ и неуспѣхѣ, удачѣ и неудачѣ. Да и откуда ямъ было выработать нравственный идеалъ? На религію ихъ нравственность опираться не могла: церковь, носительница всѣхъ высшихъ стремленій общества, представляла изъ себя тотъ развращенный папскій дворъ, на пороки котораго поэты привыкли изливать свое негодованіе, и который религіозное значеніе имѣлъ только для отдаленнаго сѣвера, а для Италіи сталъ рано синонимомъ испорченности. Пана точно такъ-же не могъ противодѣйствовать общему разложенію нравственныхъ понятій, какъ не могъ дать политическаго единства Италіи: отсутствіе одной сильной власти, давая просторъ личнымъ стремленіямъ и интересамъ отдѣльныхъ талантовъ, выдвинуло въ Италіи силу личности, силу индивидуальности въ то время, какъ въ остальной Европѣ господствуетъ еще масса, корпорація, цѣлое общество; а это раннее развитіе индивидуальности вызываетъ новое направленіе и въ умственной жизни Европы, гуманизмъ, двигаетъ впередъ и искусство, а въ политической жизни страны даетъ перевѣсь деспотизму мелкихъ тирановъ надъ городскими республиканскими, аристократическими учрежденіями. При слабости нравственныхъ понятій ничто не сдерживаетъ стремленій личнаго произвола, и тотъ блестящій вѣкъ возрожденія, который производитъ рядъ геніальныхъ личностей, есть въ то же время вѣкъ самой волной, самой глубокой деморализаціи: если общество поощряетъ проявленія таланта у человѣка, оно не обуздываетъ и злоупотребленія силами, не сдерживаетъ разгула страстей, которымъ дается воля, какъ выраженіе силы и характера. Въ этомъ крайнемъ индивидуализмѣ коренится какъ все зло политическаго быта и деморализаціи этого общества, такъ и единственное въ исторіи процвѣтаніе искусства и науки, обаяніе которыхъ интригъ со многими грустными явленіями этой жизни {Факты, подтверждающіе эту мысль, разсѣяны въ интересномъ трудѣ Symonds: Benaissance in Italy", въ первомъ томѣ котораго, Age of despots, очень наглядно характеризованъ политическій и нравственный строй этого общества и преобладаніе въ немъ личнаго произвола.}.
Такая деморализація не могла не отозваться и на литературѣ, не могла не сказаться въ самомъ популярномъ, въ самомъ блокомъ народу произведеніи, созданномъ его жизнью и его фантазіей, въ новеллѣ. Какъ много злобнаго смѣха (Hohn) накопилось въ анекдотахъ Саккетти -- поражаетъ историка итальянской культуры (J. Burckhardt: Die Cultur der Renaissance in Italien. I, p. 181); въ самомъ дѣлѣ, насмѣшливымъ характеромъ своихъ новеллъ онъ лучше всего доказываетъ, какъ за умъ, ловкость, умѣнье солгать и извернуться, прощается всякое зло, всякое беззаконіе. Насмѣшка не щадитъ никого и ничего: священникъ, ради краснаго словца, радъ подшутить и надъ таинствомъ, которое онъ совершаетъ, каламбуровъ не останавливаетъ и смерть, человѣкъ "новый" умираетъ съ игрою словъ на губахъ. А между тѣмъ за всякимъ разсказомъ слѣдуетъ непремѣнно мораль, которою авторъ какъ будто прикрываетъ всю возмутительную грязь, всю безпощадную злобу своихъ "веселыхъ" разсказовъ; на дѣлѣ онъ и не замѣчаетъ, что описываемая продѣлка -- преступленіе, что обманъ и воровство для большинства человѣчества не есть доказательство только ума и тонкости. Просматривая такія новеллы, невольно удивляешься выносливости и терпимости ихъ читателей: если ихъ забавляли такія похожденія, если они за хитрую, умную шутку, за безжалостное одураченіе простоватаго человѣка, мирились со всякой несправедливостью, часто забывая, что продѣлка граничитъ съ преступленіемъ,-- то надо сознаться, Флоренція цѣнила умъ слишкомъ высоко. Впрочемъ, кромѣ ума она цѣнила еще -- и за это многое простится ей -- художество. Эти мошенники-плуты были не только злыми насмѣшниками, безсовѣстными остроумниками: народъ торгашей и ремесленниковъ былъ, въ то же время, наиболѣе художественно одареннымъ народомъ всего полуострова; ихъ искусство, которому у нихъ потомъ учатся цѣлые вѣка, было достояніемъ массъ, а не привилегированнаго сословія; ихъ художники выходили изъ народа, учились въ мастерскихъ каменщиковъ, литейщиковъ, ювелировъ и никогда не теряли связи съ народомъ (63-я новелла Саккетти о томъ, какъ мужикъ-мастеровой является съ заказомъ къ Джіотто); рядъ великихъ архитекторовъ, скульпторовъ, живописцевъ, которыми гордится Флоренція XV-го и XVI-го вѣка, могъ выдвинуться только при поддержкѣ цѣлаго общества, могъ воспитаться только умѣньемъ самого народа цѣнить свои таланты. И не одно только образовательное искусство обязано этому народу своимъ движеніемъ впередъ,-- вспомнимъ только, что три великія свѣтила общественной литературы: Дантъ, Петрарка, Боккачіо, родились во Флоренціи, что ихъ творенія читались и понимались массою, всѣмъ обществомъ отъ ученаго до мастерового, что эта поэзія, первая въ Европѣ, была отголоскомъ народнаго творчества,-- и у насъ нѣсколько сгладится безотрадное впечатлѣніе новеллъ Саккетти. Намъ станетъ понятно, что народъ, деморализованный неустойчивостью своей государственной жизни, въ это господство деспотизма подъ разными видами, народъ, въ которомъ изъ всѣхъ высшихъ стремленій человѣчества прежде всего и громче всего говорило эстетическое чувство, цѣнилъ въ новеллѣ веселость насмѣшки, а главнымъ образомъ on bello inganno, "прекрасный обманъ", т.-е. тонкое ведшіе хитро задуманнаго плана,-- хотя бы онъ велъ за собою преступленіе,-- ловкость продѣлки, силу остроумнаго, хотя бы и грубаго отвѣта; цѣнилъ успѣхъ шутки, какъ понималъ мастерство, ловкій пріемъ художника, технику и эффектъ художественнаго созданія, рѣшительно помимо всякаго нравственнаго значенія описываемаго факта. Отъ этого новеллистъ останавливается на всѣхъ деталяхъ разсказа, съ любовью рисуетъ каждую мелочь: для него содержаніе, эта хитрость сыгранной штуки, "beffa", есть своего рода произведеніе искусства, къ которому разсказъ его относится какъ рамка къ картинѣ, и то, что насъ возмущаетъ, какъ безнаказанность произвола, для него есть признакъ силы, есть художественность жизни. Къ тому же самъ бытъ художниковъ давалъ матеріалъ для новеллы: если "новелла" -- "новое", значили для итальянцевъ преимущественно нѣчто чудн о е, небывалое, то жизнь рѣдкаго художника не давала тамъ для новеллы. Вѣдь даже и у насъ право чудить и оригинальничать признается за "вольными" художниками, а тамъ, гдѣ ничто не стѣсняло проявленій личнаго характера, капризовъ фантазія, художники пользовался этимъ правомъ съ большей свободой, чѣмъ въ наше время, когда и высокому таланту жизнь ставитъ опредѣленныя условія и ограниченныя рамки. А тутъ, если большинство одарено художественнымъ чутьемъ и фантазіей, склонной въ нѣкоторой оригинальности, то понятно, что у веселаго народа не будетъ конца разнымъ выдумкамъ, выходкамъ, которыя отравятся въ литературѣ, въ содержаніи и формѣ излюбленной народомъ новеллы. Вотъ почему въ томъ разсказѣ, который отталкиваетъ насъ своимъ индифферентизмомъ къ добру и злу, художественная фантазія народа умѣла усмотрѣть артистическое проявленіе ума, такъ сказать, chef d'oeuvre -- красоту человѣческой хитрости.
Вотъ почему и геніальное произведеніе несравненнаго художника-разсказчика Боккачіо такъ изобилуетъ описаніями разныхъ случаевъ плутовства, насмѣшничества и т. п., которыя были бы непонятны, еслибъ не вытекали изъ историческихъ условій итальянской жизни того времени, изъ преобладанія въ ней эстетическихъ идеаловъ надъ нравственными; истое дитя своего вѣка, Боккачіо собралъ въ одно цѣлое все, что издавна наполняло художественную фантазію его народа, будь то скандальное похожденіе монаха, ловкая увертка жены, обманывающей мужа, или нѣжное чувство рыцарской любви, находчивый отвѣтъ придворной дамы. Вотъ почему, одѣвши это всему народу понятное содержаніе въ не менѣе доступную ему форму, Боккачіо упрочилъ громадный успѣхъ своего "Декамерона" на цѣлые ряды послѣдующихъ поколѣній. Какъ геніальный писатель, онъ воспользовался всѣми источниками поэтическаго вымысла, которое были въ распоряженіи его націи, чтобъ открыть новую дорогу европейской повѣствовательной поэзіи.
Прежде чѣмъ перейти къ самому "Декамерону", скажемъ нѣсколько словъ объ авторѣ его и остальныхъ трудахъ Боккачіо. Немногимъ выдѣляясь изъ общаго уровня средневѣковой искусственной поэзіи, устарѣвшія произведенія эти не только освѣщаютъ личность человѣка, но могутъ отчасти уяснить намъ, сколько оригинальнаго, свѣжаго и обновляющаго" внесли его новеллы въ литературу времени.
III.
Сынъ француженки и флорентійскаго купца, Джованни Боккачіо {"Giovanni Boccaccio", sein Leben and seine Werke v Dr. Markus Landau. Stuttgart, 1877.} родился въ 1613 году въ Парижѣ, куда отецъ его по дѣламъ, но дѣтство и первую молодость провелъ во Флоренціи, которую и слѣдуетъ считать его родиной {Впрочемъ, о рожденіи Боккачіо и главныхъ событіяхъ его жизни до насъ дошло очень мало точныхъ и вполнѣ достовѣрныхъ свѣдѣній. Издатель недавно вышедшихъ въ свѣтъ писемъ Боккачіо, Кораццини (F., Corazzini), указываетъ на то, какъ сравнительно не много извѣстно фактовъ его внѣшней жизни, сожалѣетъ о томъ, что не всѣ великіе люди любили такъ много говорятъ о себѣ, какъ, напримѣръ, Петрарка, въ біографіи котораго, благодаря этой слабости, не осталось почти никакихъ пробѣловъ.}. 11-ти лѣтъ отецъ взялъ его изъ школы, гдѣ онъ познакомился съ первыми началами латинскаго языка, опредѣлилъ его въ себѣ въ торговую контору, и въ продолженіи 6-ти лѣтъ пріучалъ будущаго поэта къ звону монетъ, и къ интересамъ купеческихъ оборотовъ; но эта наука не далась молодому человѣку, и его пришлось отправить въ Неаполь -- изучать каноническое право. Выборъ этого университета имѣлъ огромное вліяніе на жизнь и дѣятельность Боккачіо: Неаполь тогда былъ единственною королевскою резиденціею Италіи, и, въ то время, какъ городскія общины усиливались, богатѣли, развивая свою промышленность и политическую свободу, а Римъ былъ запущенъ и покинуть панскимъ дворомъ, перенесеннымъ въ Авиньонъ, Неаполь -- мѣстопребываніе сильной Анжуйской династіи -- славился сваею роскошью, вольностью нравовъ, легкою и веселою жизнью, которой близость восточнаго вліянія изъ Сициліи, традиціи; древне-греческой культуры, несравненная красота и богатство природы придавали особенно поэтическій оттѣнокъ. Поэзія широкаго, шумнаго образа жизни не могла остаться безъ влитія на воспріимчивую натуру юноши, въ жилахъ котораго текла кровь француза съ это веселостью, увлекательностью характера, съ его любовью и способностью къ наслажденіямъ: молодость проходила весело; по наврядъ-ли при этомъ подвигалось впередъ изученіе юридическихъ наукъ, если столько искушеній представляла студенту и его молодость, и красота женщинъ, и легкость нравовъ, такъ часто сказывавшаяся въ его позднѣйшихъ произведеніяхъ. Тѣмъ не менѣе, шесть лѣтъ онъ потратилъ на науку, и съ 23-лѣтняго возраста начинаетъ жить для своего призванія. Сынъ богатаго купца, представители извѣстной флорентійской фирмы Барда и бывшаго пріора республики, Боккачіо занялъ видное мѣсто при дворѣ неаполитанскаго короля Роберта, а потомъ и при наслѣдницѣ его, королевѣ Іоаннѣ; должности придворной, благодаря буржуазному происхожденію, онъ никакой не занималъ, но талантливый, красивый молодой человѣкъ наслаждался въ высшемъ обществѣ всѣми выгодами обезпеченнаго состоянія, жилъ для поэзіи и любви своей Фіамметты. Кто была эта муза нашего поэта, вдохновлявшая его творенія въ продолженіи многихъ лѣтъ -- о томъ спорили очень много; что она не была на половину олицетвореніемъ науки, а на половину горячимъ воспоминаніемъ первой любви, какъ Беатриче Данта, и не была предметомъ высоко-идеальнаго, почтительнаго и холоднаго поклоненія, какъ Лаура Петрарки, а очень обыкновенною привязанностью молодого сердца; видно изъ самыхъ произведеній автора, которыя и даютъ самый обильный матеріалъ дли исторіи этихъ отношеній. Незаконная дочь короля изъ графской фамиліи Аквино, Марія, которую любилъ Боккачіо и воспѣвалъ то подъ настоящимъ ея именемъ Мадонны, то подъ именемъ Фіамметты, была замужемъ за высокопоставленнымъ молодымъ человѣковъ, но это не помѣшало ей отвѣчалъ на далеко не платоническую любовь молодого студента. Правда, отношенія болѣе счастливыя, чѣмъ законныя, надо было держать въ тайнѣ, но веселая жизнь Неаполя и: для женщины королевской фамиліи не представляла особыхъ стѣсненій, молодые люди могли наслаждаться своимъ счастіемъ довольно свободно, хотя въ сонетахъ и балладахъ того времени поэтъ и жалуется на свои неудачи и на добродѣтельную холодность своей возлюбленной; но, помимо того, что талія жалобы были въ модѣ у поэтовъ,-- воспѣвать въ лирическихъ стихотвореніяхъ, ходившихъ по рукамъ придворнаго общества, счастіе своей любви, значило бы вредить себѣ и навлекать гнѣвъ короля; поэтому тутъ онъ довольствовался описаніемъ своего рыцарскаго обожанія и поклоненія, за то въ позднѣйшихъ своихъ произведеніяхъ, написаннымъ также для Маріи, но получившихъ извѣстность уже во Флоренціи, по прекращенія этихъ отношеній, поэтъ былъ искреннѣе и подъ покровомъ прозрачной аллегоріи разсказалъ, исторію своей счастливой любви, въ сущности не представлявшей ничего особеннаго и ничего идеальнаго. Тѣмъ не менѣе, чувство это составляетъ, все содержаніе какъ его эпическихъ поэмъ, такъ и тѣхъ первыхъ опытовъ лирики, которые онъ сжегъ по прочтеніи сонетовъ Петрарки.