Вторая повѣсть его не менѣе характеристична для времени и личности автора. Еврея уговариваетъ пріятель-христіанинъ перемѣнить вѣроисповѣданіе. Тотъ сперва не соглашается ни съ какими доводами, но, побывавъ въ Римѣ, рѣшается принять крещеніе: тамъ онъ видѣлъ на дѣлѣ всю испорченность прелатовъ, развращенность и продажность папской куріи, и не могъ не убѣдиться въ истинѣ той религіи, которая существуетъ и процвѣтаетъ, несмотря на такую бездну злоупотребленій. Остроуміе этого разсужденія, pointe анекдота въ неожиданномъ оборотѣ дѣла -- принятъ религію потому только, что ее рекомендуетъ безнравственность ея служителей!-- дѣлаютъ эту новеллу достойнымъ произведеніемъ средневѣковой діалектики и обличеніемъ того класса общества, котораго меньше всего щадила народная насмѣшка: Саккетти и Боккачіо, дѣлая духовныхъ лицъ героями самыхъ возмутительныхъ похожденій, слѣдовали только вкусамъ публики, писали вполнѣ въ духѣ народной повѣсти. А церковь, какъ-бы сознавая свою силу и неуязвимость, безмолствовала и не думала налагать запрещенія на злую сатиру новеллистовъ; только въ XVI вѣхѣ, когда этимъ орудіемъ стала пользоваться реформація,-- католичество, инквизиція начали преслѣдовать насмѣшниковъ, и это преслѣдованіе не миновало и "Декамерона". Но наврядъ ли онъ заслуживалъ его, отражая въ себѣ только то, что жило въ мысляхъ всего общества. Если Дантъ, выразивши въ художественныхъ образахъ все умственное и нравственное достояніе эпохи, не щадилъ желчи и злобы въ обличеніи того папства, которое онъ изобразилъ подъ видомъ кровожадной волчицы, Петрарка въ нѣкоторыхъ сонетахъ собралъ всѣ самые сильные и грозные эпитеты противъ "прежняго Рима, а теперь лживаго и преступнаго Вавилона" (сои. 107: Fontana di dolore, albergo d'ira...), то неудивительно, что и Боккачіо не затруднился принять въ свой сборникъ этого анекдота; тѣмъ болѣе, что его, какъ разсказчика, привлекало пикантное содержаніе, неожиданная развязка, придающая и соль, и комизмъ новеллѣ.
Не болѣе, какъ пикантность остроумнаго отвѣта, ловкость еврея, увернувшагося отъ поставленной ему ловушки, видѣлъ авторъ и въ слѣдующей -- третьей новеллѣ этого дня, заимствованной имъ изъ Новеллино. Это знаменитый разсказъ-аллегорія о трехъ кольцахъ, которымъ хитрый еврей отвѣчаетъ на вопросъ Саладина, какое изъ трехъ вѣроисповѣданій истинное? Этотъ разсказъ заключаетъ въ себѣ основную мысль философской драмы Лессинга: "Натанъ Мудрый". Боккачіо тутъ не видѣлъ ни философской мудрости, ни догматическихъ выводовъ, потому что дѣвушка, въ уста которой вложена глубокомысленная тэма, ведущая свое происхожденіе съ Востока, начинаетъ ее разсужденіемъ о томъ, какъ слѣдуетъ быть осторожнымъ въ вопросахъ и отвѣтахъ: если глупость вводитъ насъ въ большое горе, то умъ избавляетъ мудраго человѣка отъ большихъ опасностей (si come la sciocchezza spesse volte trae altrui di felice stato e mette in grandissima miseria, coei il senno di grandisaimi pericoli trae il savio e ponlo in grande e sicuro ripoeo). Флорентинца заинтересовала тонкость ума, предохранившаго Мельхиседека, Лессингова Натана, отъ подставленной ему западни, а не глубокая аллегорія, не широкая идея гуманизма, которую нѣмецкій философъ-поэтъ вложилъ въ свою драму.
Остальная новеллы этого дня имѣютъ предметомъ плодотворныя послѣдствія сильнаго, мѣткаго слова, сказаннаго кстати; тема эти изобиловали и въ Новеллино и рекомендовались для повѣствованія и поясненія; ana nnovissima risposta, on bel detto, опредѣляя даже отчасти самое названіе "Novella", изстари цѣнились разсказчиками, какъ и у насъ цѣнится веселый анекдотъ, способствующій оживленію легкаго разговора; а новеллы "Декамерона" носятъ на себѣ прежде всего характеръ безпритязательной бесѣды въ кругу веселящейся молодежи. Поэтому такимъ анекдотамъ посвященъ весь шестой день, а въ первомъ днѣ -- шесть разсказовъ. Изъ нихъ по своему древнему происхожденію особенно замѣчателенъ разсказъ (Nov. 5) о маркизѣ Монферратской, которая, угостивши французскаго короля обѣдомъ изъ одного куринаго мяса, нѣсколькими ловкими словами (con alquante leggiadre parolette) отвергаетъ его безумную любовь; мотивъ этотъ представляетъ собою въ нѣкоторомъ родѣ "общее мѣсто", которое г. Буслаевъ указываетъ и въ древней восточной редакціи Синдабада, или сборника Семи Мудрецовъ, и въ псковской легендѣ про Игоря и Ольгу, и въ легендѣ о Петрѣ и Февроніи Муромскихъ (P. В., стр. 727). Всѣмъ этимъ "bel detto", остроумнымъ замѣчаніямъ, удачнымъ отвѣтамъ приписывается большая сила, напримѣръ: невѣроятная способность исправить человѣка отъ такого порока, какъ скупость, или изъ дурного сдѣлать благороднаго человѣка; такъ (Nov. 9), разсказывается, какъ благородная гасконка, возвращаясь изъ Святой земли, I оскорблена была на островѣ Кипрѣ: она хочетъ обратиться къ королю, но слышитъ, что онъ не изъ тѣхъ, которые вступаются за поруганную честь. Тѣмъ не менѣе она со слезами приходитъ къ нему и проситъ, чтобы онъ, перенесши такъ много оскорбленій, научилъ ее какъ ей снести одно безчестіе. Урокъ понятъ и король исправляется, дѣлается благороднымъ мстителенъ обидъ. Такъ какъ этотъ разсказъ заимствованъ изъ Новеллино (No 51), гдѣ онъ переданъ въ двухъ-трехъ словахъ, то на немъ хороню видно, какъ Боккачіо составлялъ занимательную повѣсть, обставивши анекдотъ, красное словцо, характеристическими подробностями, деталями, списанными съ дѣйствительности. Не иное что какъ анекдотъ, мѣткую фразу, примѣненную удачно къ даннымъ обстоятельствамъ, цѣнилъ Боккачіо и въ Nov. 6-й перваго дня, гдѣ насъ прежде всего поражало бы обличеніе. Это разсказъ о томъ, какъ духовенство, любящее деньги, придиралось въ не виннымъ замѣчаніямъ одного богатаго человѣка, чтобъ подвергать его разнымъ взысканіямъ и поборамъ; а онъ однажды примѣнилъ къ нимъ евангельское изреченіе, что за все воздастся сторицею (Ев. отъ Матѳ., гл. 19, ст. 29), говоря, что и въ томъ супѣ, который въ монастырѣ подаютъ нищимъ, на томъ свѣтѣ потонетъ сама монашествующая братія; монахи такъ тронулись безобидной насмѣшкой, что съ тѣхъ поръ оставляли его въ покоѣ. Особеннаго остроумія тутъ не замѣтно, и не вѣрится въ дѣйствіе такого замѣчанія, но все-таки цѣль разсказа -- не обличеніе корыстолюбія, а острота догадливаго человѣка.
V.
Второй день "Декамерона" посвященъ разсказамъ о тѣхъ, кто, сверхъ всякаго ожиданія, избавляется отъ равныхъ затрудненій, si ragiona di chi, da diversi cose infestato, sia, oltre alla sua speranza, riuscito а lieto fine; въ первой его новеллѣ опять находимъ ложныхъ святыхъ и ложныя чудеса. Въ Тревизо умеръ одинъ нѣмецъ; хотя простой носильщикъ,, онъ прославился святою жизнью, и, правда это или нѣтъ, только въ часъ его смерти зазвонили колокола въ самой большой Тревизской церкви; народъ повѣрилъ чуду и сбѣжался смотрѣть на покойника; его, какъ святого, перенесли въ церковь и въ надеждѣ на исцѣленіе стали приводить къ нему слѣпыхъ, хромыхъ и одержимыхъ всякаго рода недугами. Во время этого переполоха являются въ Тревизо три флорентійца: Стекки, Мартедлино и Марвезе. Флоренція доставляла не однихъ дипломатовъ, но и шутовъ: этимъ промышляли и три товарища; они посѣщали дворы знатныхъ, кривлялись, передразнивали другихъ и смѣшными, такъ-сказать, "новыми" представленіями забавляли и потѣшали публику (le corti de signori visitando, di contraffarsi e con nuovi atti contraffacendo qualinuque altro uomo, li veditori sollazayano). Захотѣлось имъ взглянуть на новаго святого; но пройти въ переполненную народомъ церковь -- невозможно: не долго думая, Мартеллино прикидывается паралитикомъ, а двое другихъ ведутъ его, прося народъ пропустить несчастнаго убогаго. Толпа разступается, они подходятъ въ гробу, и мнимый паралитикъ начинаетъ выздоравливать. Удивленію, крикамъ, шуму нѣтъ конца, и репутація святого была-бы установлена, еслибъ одинъ случившійся тутъ флорентинецъ не обнаружилъ обмана. Возбужденіе толпы возросло до того, что Мартеллино пришлось-бы поплатиться жизнью за эту "beffa" или "burla" -- насмѣшку надъ суевѣріемъ толпы: платье на немъ изорвали въ клочки, удары такъ и сыпались: хорошо, что товарищи догадались во-время скрыться, побѣжали къ судьѣ и объявили, что этотъ Мартеллино укралъ у нихъ деньги. Онъ тотчасъ-же былъ арестованъ и тѣмъ спасенъ отъ ярости народа. А въ толпѣ поднялись толки и подозрѣнія изъ мести въ обманщику; одинъ говорилъ, что и у него Мартеллино укралъ кошелекъ, другой, что и у него недѣлю тому назадъ пропали деньги; хотя Мартеллино и легко было опровергнуть ихъ, доказавши, что онъ только въ этотъ самый день прибылъ въ Тревизо, но все-таки изъ рукъ правосудія можно было вырваться только по протекціи знакомыхъ, которые, насмѣявшись надъ приключеніемъ, попросили судью отпустить шута на волю. Сюжетъ -- родственный новелламъ Саккетти: и тутъ главное мѣсто занимаетъ насмѣшка шутовъ, и шутовъ по ремеслу, надъ простодушіемъ толпы; чего-нибудь особенно комичнаго, смѣшного намъ трудно найти и въ этой новеллѣ; а между тѣмъ авторъ увѣряетъ, что это приключеніе чрезвычайно остроумно, и въ слушателяхъ, и въ свидѣтеляхъ возбуждаетъ много смѣху. Новелла, хотя и подведена подъ рубрику тѣхъ, гдѣ разсказывается о счастливомъ исходѣ непріятнаго событія, но весь интересъ ея въ томъ, какъ забавникъ попалъ въ бѣду, а не въ томъ, какъ онъ выпутался изъ нея. Novella -- новое, оригинальное, смѣшное -- въ продѣлкѣ, а не въ ея окончаніи; за то въ 5-ой новеллѣ этого дня одинаково интересно и то, и другое. Содержаніе ея такого рода:
Молодой человѣкъ, Андреуччіо, торгуетъ въ Перуджіи лошадьми; узнаетъ, что ихъ въ Неаполѣ большой выборъ, отправляется туда съ другими купцами и беретъ съ собой 500 золотыхъ флориновъ. Совершаются похожденія молодого провинціала въ столицѣ. Ходить онъ по рынку, присматриваетъ лошадей и туго набитымъ кошелькомъ обращаетъ на себя вниманіе одной сицильянки не совсѣмъ честной жизни. Не успѣла та подумать, какъ было-бы хорошо, еслибъ денежки были ея, какъ видитъ, что старуха, ея землячка, встрѣтившись съ Андреуччіо, очень обрадовалась и стала говорить съ нимъ, какъ съ старымъ знакомымъ, а потомъ объяснила молодой женщинѣ, кто онъ, зачѣмъ здѣсь, и какъ она хорошо знавала его отца и въ Сициліи, и въ Перуджіи. Хитрая сицильянка подробно разузнала все у старухи и приняла все къ свѣдѣнію; а вечеромъ послала свою служанку привести къ ней Андреуччіо. Тотъ, считая себя человѣкомъ красивомъ и умѣющимъ нравиться, обрадованъ приглашеніемъ и отправляется за служанкой. Онъ несказанно удивленъ, когда видитъ, что молодая женщина встрѣчаетъ его на лѣстницѣ съ распростертыми объятіями, растроганная, въ слезахъ, осыпаетъ его ласками и вводить его въ богато-убранную комнату. Въ разговорѣ, который Боккачіо ведетъ съ рѣдкимъ искусствомъ, сицильянка, задыхаясь отъ слезъ, разсказываетъ нашему простяку, а тотъ воображаетъ, что онъ въ очень знатномъ богатомъ домѣ,-- что она дочь одной женщины, которую отецъ его любилъ, будучи въ Палермо, но дотомъ покинулъ и уѣхалъ въ Перуджію; что она рада, что въ Андреуччіо находитъ брата, что мать ея выдала ее замужъ за знатнаго человѣка, который теперь, вслѣдствіе политическихъ переворотовъ, долженъ былъ переселиться въ Неаполь; какъ она страстно желала найти родню отца, какъ счастлива, что видитъ брата и т. д. Словомъ, она такъ ловко воспользовалась всѣмъ тѣмъ, что выгнала у знакомой Андреуччіо старухи, что сочинила весьма правдоподобный разсказъ, и нашъ молодецъ, видя ея радость и слезы, не усумнился въ близости ихъ родства. Въ изліяніи чувствъ время проходитъ очень быстро; отличный ужинъ длится за ночь, и въ гостинницу возвращаться уже поздно; сестрица предлагаетъ послать сказать, чтобъ его не ждали и ночевать у ней. Раздѣвшись, онъ кладетъ платье съ деньгами на постель, и, выйдя на минутку изъ комнаты, уже не возвращается: въ одномъ бѣльѣ онъ очутился на улицѣ. Понятно, что сколько ни стучитъ онъ въ дверь, сколько ни шумитъ и ни бранится, кромѣ угрозъ и брани сосѣдей, ничего не слышитъ, узнаетъ обманъ, и видитъ, что ничего ему не остается дѣлать, какъ оплакивать свои пятьсотъ флориновъ. Мошенничество удалось, и разсказано оно съ замѣчательною живостью; но теперь приключеніе должно имѣть счастливый исходъ, т.-е. перуджинецъ долженъ вернуть свои флорины. На улицѣ онъ попадаетъ въ руки ночныхъ воровъ; послѣ нѣсколькихъ смѣшныхъ приключеній, они приглашаютъ его съ собою въ одну церковь, гдѣ только-что положено въ склепъ тѣло умершаго на-дняхъ архіепископа; его собираются они ограбитъ: особенно прельщаетъ ихъ рубиновый перстень на пальцѣ. Андреуччіо, разсказавши имъ свое горе, отправляется съ ними; придя въ церковь, они приподнимаютъ камень и спускаютъ въ склепъ новаго товарища, тотъ раздѣваетъ мертвое тѣло, отдаетъ все одѣяніе, а перстень оставляетъ себѣ, увѣряя, что никакъ не можетъ найти его, сообщники-же, забравши добычу, опускаютъ камень и скрываются. Отчаяніе падаетъ на заживо погребеннаго; но вдругъ слышатся голоса, приподнимается опять камень -- это монахи явились сюда за тѣмъ же, за чѣмъ пришелъ и Андреуччіо съ товарищами. Одинъ изъ нихъ спускаетъ ноги въ склепъ, Андреуччіо схватываетъ его, тотъ поднимаетъ страшный кривъ, въ ужасѣ вырывается, пускается бѣжать, другіе за нимъ, а Андреуччіо, пользуясь ихъ паяной, вылѣзаетъ изъ склепа, добирается кое-какъ до своей гостинница и, по совѣту хозяина, тотчасъ-же уѣзжаетъ изъ Неаполя, пріобрѣтши не лошадей, а рубиновый перстень цѣною не ниже 500 флориновъ.
Итакъ, ловкость воровства, стеченіе обстоятельствъ, приводящихъ дѣло къ благополучному исходу -- вотъ основа этой новеллы. Нравственные ея результаты, конечно, не принимаются въ разсчетъ: мошенничество одного вводитъ въ бѣду другого; что за дѣло, что тотъ ограбилъ покойника и при томъ въ церкви, лишь-бы онъ выручилъ пропавшія деньги: новое, оригинальное въ приключеніи должно имѣть "новый", необыкновенный исходъ -- вотъ вся цѣль разсказа.
Подобный случай въ жизни интересуетъ публику, какъ потѣшаетъ ее приключеніе трехъ шутовъ-флорентійцевъ въ Тревизо, а въ литературѣ оно будетъ имѣть успѣхъ, лишь-бы было разсказано близко дѣйствительности, схоже съ природой. Полагаютъ, что новелла эта, можетъ быть, частью заимствована изъ фабліо, частью основывается на дѣйствительно случившемся фактѣ; такое, происхожденіе не можетъ не повліять на манеру разсказчика, я отъ него должна отчасти зависѣть правдивость описанія, которая придаетъ такую жизненность предметамъ и лицамъ новеллы, потому что если авторъ берется разсказать случай изъ жизни, или вымыселъ, весьма доступный фантазіи и пониманію слушателей, то естественно, что онъ всѣ подробности, всѣ детали можетъ описывать прямо съ натуры, а отсюда и реализмъ его: мы одно обстоятельство не упущено изъ виду, каждая черта, каждая мелочь содѣйствуютъ полнотѣ и ясности картины; ходъ, положеніе дѣла выяснены неподражаемо наглядно; правда, самое дѣло крайне несложное, но вѣдь это -- только первая попытка такого пріема въ изящной литературѣ, эта искренность описанія является впервые, и потому должна прилагаться сперва къ содержанію, сложному и невысокому. Казалось-бы, что можетъ бытъ легче, какъ обработать сюжетъ, для описанія котораго жизнь представляетъ такъ много всегда доступныхъ всѣмъ, близкихъ характеристическихъ чертъ? А между тѣмъ изъ 300 новеллъ Саккетты, имѣющихъ преимущественно такого рода содержаніе, и по тому разсказа похожихъ на повѣсти "Декамерона", ни одна не имѣетъ литературныхъ достоинствъ Боккачіевой новеллы. Онѣ точно также пользуются будничными мелкими мотивами разсказа, но въ нихъ эта точность, реальность описанія не только не затрогиваютъ нашего поэтическаго чувства, напротивъ, отталкиваютъ его,-- такъ далека, такъ чужда намъ жизнь, внушавшая столько терпимости и индифферентизма писателю. А у Боккачіо реализмъ разсказа совершенно переноситъ насъ въ эту жизнь, и мы, какъ будто забывая о совершенномъ преступленіи, невольно сочувствуемъ герою и столько-же радуемся счастливому окончанію его приключенія, сколько интересуемся незамысловатой исторіей обмана, сыграннаго ловкой воровкой надъ довѣрчивымъ провинціаломъ. Въ сущности, мошенничество само по себѣ не представляетъ ничего смѣшного, но комизмъ разсказа можетъ увлечь совершенно невольно: такъ, кажется, и видишь наивнаго малаго, который дивится и невиданной обстановкѣ, и неожиданной встрѣчѣ съ незнакомой родственницей, слушаетъ ее, развѣса уши, а она такъ умно предупреждаетъ всякій вопросъ, всякую тѣнь сомнѣнія и заранѣе отвѣчаетъ на всякое возраженіе. Правда, что и тутъ точность и правдивость переходятъ иногда въ грубый натурализмъ, простираясь слишкомъ откровенно на вещи, вовсе незаслуживающія упоминанія; но въ этомъ виноватъ не столько художникъ, сколько его время: если взрослаго человѣка не смѣшитъ то, отчего неудержимо хохочетъ ребенокъ, то и въ наше время разсказъ Саккетти про кошку или свинью никого не поражаетъ комизмомъ, а въ свое время производилъ большой эффектъ; отчасти и у Боккачіо приписывается много комизму, потому только, что чувство приличія никогда не помѣшаетъ дать ему самое подробное описаніе самаго грязнаго предмета, даже иногда вся соль повѣсти -- въ ея возмутительномъ цинизмѣ.
Что же миритъ насъ съ реализмомъ Боккачіо? Что заставляетъ васъ въ его новеллѣ симпатизировать людямъ XIV вѣка и находить удовольствіе въ разсказѣ, хотя-бы о воровствѣ-мошенничествѣ? Неужели только точность описанія, вѣрность въ изображеніи того, что авторъ видѣлъ кругомъ себя? Не входя въ область эстетики, опредѣляющей сущность поэзіи, вспомнимъ только, что списываніе съ натуры вызываетъ эстетическое наслажденіе и переживаетъ свое поколѣніе тогда только, когда производится перомъ наблюдателя-художника. Пусть геніальный поэтъ разсказываетъ грубую и грязную "burla", "beffa", онъ и въ эту исторію наглаго мошенничества, съумѣетъ вложить свое знаніе человѣческой природы, въ широкомъ разнообразіи жизни чутьемъ таланта угадаетъ и укажетъ тѣ черты быта и характера, которыя не измѣняются въ человѣчествѣ ни при какихъ условіяхъ его культуры. Найти эти черты въ мелкомъ будничномъ событіи, опредѣлить тѣ стороны его, которыя освѣщаютъ вѣчную, неизмѣняемую природу, и при этомъ сохранить всю цѣльность его, передать его не въ сухомъ анализѣ, не въ отвлеченномъ обобщеніи, доступномъ и близорукому моралисту, а одѣтъ его всѣми яркими красками жизненнаго явленія, воскресить его въ фантазіи какъ современника-очевидца, такъ и отдаленнаго потомства,-- для этого нуженъ талантъ поэтическій, а онъ скажется всюду, къ какому-бы содержанію ни прилагался. И этотъ-то талантъ обезсмертилъ имя Боккачіо. Детальность, точность его описанія, тщательность въ отдѣлкѣ частностей, придающія предметамъ осязательную полноту, ясность изображенія -- дѣлаютъ Боккачіо отцомъ современнаго реализма, отразившимъ въ пестрыхъ, яркихъ, но цѣльныхъ и законченныхъ образахъ всю жизнь, всю мысль своей эпохи. Этими свойствами таланта онъ былъ близокъ и своимъ современникамъ, а далекіе потомки цѣнятъ въ его реальномъ воспроизведеніи дѣйствительности ту ея идеализацію, которая въ средневѣковомъ человѣкѣ указываетъ существенныя неизгладимыя черты нашей природы. Поэтому у Боккачіо художественное воплощеніе людей и характеровъ, проявляющихся въ мелкихъ житейскихъ интересахъ, представляетъ собою не одинъ историческій матеріалъ, какъ новеллы Саккетти: несмотря на то, что его мотивы повѣствованія давно отжили свой вѣкъ, что реализмъ его подчасъ грязенъ, а комизмъ переходитъ въ цинизмъ -- то и другое дѣло эпохи,-- поэзія, которою согрѣтъ его разсказъ, никогда не перестанетъ привлекать читателя; человѣчество всегда будетъ уважать въ поэтѣ-реалистѣ идеальныя стороны его таланта. Живые образы людей, хотя-бы и одѣтыхъ въ историческій костюмъ, но облеченныхъ "плотью и кровью", выростаютъ изъ-подъ пера художника только тогда, когда онъ описываетъ жизнь, идеализируя ее, а безъ этого условія немыслимо никакое произведеніе искусства.
Высокій реализмъ, та истинная поэзія, которая, исходя изъ наблюденія дѣйствительности, не чуждается идеализація жизни, видна и во многихъ художественныхъ пріемахъ нашего поэта Напримѣръ, Боккачіо необыкновенно точенъ и подробенъ въ своихъ описаніяхъ, что зависитъ уже отъ самаго свойства и происхожденія его сюжетовъ: рисуя положеніе, онъ не упускаетъ изъ виду ни одной черты, способной придать ему наглядность и рельефность. Но такая мелочная отдѣлка частностей, способствуя правдоподобности разсказа, не задерживаетъ его хода. Разсказъ не страдаетъ длиннотами, какъ въ романахъ крайнихъ реалистовъ нашего времени (Бальзакъ и современная школа его подражателей во французской литературѣ). Тѣ, желая воскресить полный образъ предмета въ фантазіи читателя, или отмѣчаютъ въ немъ добросовѣстно и тщательно массу мелкихъ чертъ, скрытыхъ иногда отъ глазъ простого наблюдателя, или такъ ярко освѣщаютъ одну и наиболѣе характеристическую сторону его, что читатель создаетъ себѣ ясное и наглядное представленіе того, что было въ намѣреніи писателя, но создаетъ путемъ труда, рефлексіи, а живой иллюзіи, полнаго художественнаго обаянія не получаетъ. Боккачіо никогда не исчерпываетъ предмета: онъ только намекаетъ на ту или другую черту, а она уже сама невольно вызоветъ другія, которыми воображеніе читателя разовьетъ и дополнитъ картину. Это не недомолвки, не загадки, которыя поддерживаютъ любопытство, тутъ ничто не остается темнымъ, невыясненнымъ -- это тонкій рисунокъ, въ которомъ штрихомъ карандаша опредѣляется цѣлая фигура: двумя, тремя отдѣльными чертами поетъ заставляетъ возникать столько образовъ въ фантазіи читателя, что, перечитывая новеллу, удивляешься ея краткости и неудомѣваешь, откуда при этой скудости описанія является та ясность, опредѣленность представленій, которыя связаны съ первымъ впечатлѣніемъ. Въ этомъ умѣньи заставить иксъ взглянуть на отдѣльную частицу предмета, а видѣть его во всей его реальной полнотѣ, въ умѣньи завлечь читателя въ творческую работу поэта -- не заключается ли тайна художественнаго таланта? Въ возбужденіи самодѣятельности той фантазіи, которая присуща болѣе или менѣе всякому человѣку, не лежитъ ли отчасти тайна поэзіи, тайна эстетическаго наслажденія?