Впрочемъ, этотъ истинный реализмъ, впервые внесенный въ европейскую литературу и выражающійся столько же въ содержаніи, сколько и въ художественной законченности разсказа, выяснится еще лучше въ другихъ новеллахъ, гдѣ дѣйствуютъ нѣсколько иные мотивы повѣствованія. Мы видѣли въ первомъ днѣ "Декамерона" новеллы городского характера, съ преобладаніемъ хитрости, обмана и т. п.; новеллы подобнаго же содержанія мы видѣли и во второмъ днѣ, гдѣ они подведены подъ рубрику счастливо окончившихся приключеній. Но эта послѣдняя тэма даетъ поводъ и другимъ основамъ разсказа. Путешествія и въ нашъ вѣкъ, когда сообщенія такъ быстры и удобны, когда не осталось неизвѣданныхъ міровъ, ни баснословныхъ странъ, доставляютъ живой матеріалъ разговорамъ и разсказамъ, и неглупый человѣкъ всегда найдетъ не совсѣмъ обыкновенный, болѣе или менѣе любопытный предмету разсказа, когда вернется и съ недальней дороги, гдѣ ему довелось видѣть иди слышать что-нибудь новое; поэтому путешествія изстари давали благодарное содержаніе разсказамъ, безъ труда тѣшившимъ фантазію народа, унося ее въ область самыхъ произвольныхъ приключеній,-- разсказамъ, которые, какъ всѣ сказочные сюжеты, передавались отъ одного народа другому, исходя изъ дѣйствительнаго, реальнаго опыта жизни. Мы увидимъ ниже, что въ средневѣковую повѣсть путешествія, какъ любимый мотивъ разсказа, вносился, быть можетъ, византійскимъ, правильнѣе, позднегреческимъ вліяніемъ; но у Боккачіо эти дорожныя приключенія въ большинствѣ случаевъ коренились преимущественно въ народномъ опытѣ, въ самой жизни, и потому въ нихъ писатель никогда не терялъ реальной почвы изъ-подъ ногъ. И въ самомъ дѣлѣ, въ тѣ отдаленныя времена, гдѣ постоянно рисковали попасть въ руки разбойниковъ, разгуливавшихъ и на морѣ, понятно, что всякій дальній путь, всякое морское плаваніе давало предметъ народнымъ вымысламъ: въ большомъ приморскомъ городѣ, какъ Неаполь, гдѣ долго жилъ Боккачіо, отправится купецъ съ товарами за море искать счастія и потерпитъ удачу или неудачу, вернется богачомъ или нищимъ, въ народѣ, въ людяхъ знавшихъ его, долго будутъ ходить разсказы о его далекихъ странствіяхъ, украшаясь варіантами, сказочными эпизодами. Встрѣтится человѣкъ съ разбойниками на сушѣ или на морѣ, выкинетъ его бурей на островъ, или судьба заброситъ его въ невѣдомыя страны ко двору восточнаго султана, въ плѣнъ въ неизвѣстному народу -- сколько сюжетовъ, способныхъ заинтересовать слушателя, сколько предметовъ, надъ которыми можетъ работать фантазія разсказчика: онъ ведетъ свою повѣсть, удаляя воображеніе читателей отъ будничной обстановки, заставляя ихъ слѣдить за судьбою человѣка, испытаннаго жизнью, но не уноситъ ихъ, какъ восточная сказка, въ особый географическій міръ невозможныхъ чудесъ, въ міръ сверхъестественной фантастичности. И неудивительно, что подобные сюжеты съ подкладкою дѣйствительно-реальнаго событія пользуются любовью народа; неудивительно, если геніальный художникъ, собравши наиболѣе характерныя выдающіяся черты того или иного сюжета въ цѣльно-законченный разсказъ, затронетъ имъ поэтическое чувство современника; они узнаютъ въ новеллѣ родное, близкое ихъ фантазія зерно народнаго происхожденія, а потомство -- тѣ стороны искусства, которыя на вѣки придаютъ жизнь предметамъ.
Совершенно понятно, что при этомъ тонъ, пріемы разсказа находятся въ большой зависимости отъ содержанія. Для примѣра возьмемъ одну не изъ знаменитыхъ новеллъ сборника, разсказъ о Ландольфо Руффодо (Giorn. II, Nov. 4). Это -- исторія купца, который обѣднѣлъ, сдѣлался корсаромъ, взятъ былъ генуэзцами въ плѣнъ, заброшенъ бурей на берегъ, потомъ попалъ въ доброй женщинѣ, приведшей его въ чувство, и нашелъ въ томъ ящикѣ, который ему помогъ держаться на водѣ, большое богатство. Такъ какъ неудобно приводить въ переводѣ всю повѣсть, тѣмъ болѣе что въ ней нѣтъ рѣзко опредѣленнаго дѣйствія, и она кажется довольно скучной, то вотъ образчикъ тѣхъ описаній, которыми такъ богатъ нашъ авторъ, и которыя, подробно рисуя отдѣльную ситуацію, не затемняютъ цѣлаго.
Ландольфо, потерпѣвши неудачу въ торговомъ предпріятіи, съ успѣхомъ занимается корсарствомъ; но вотъ однажды съ богатою добычей онъ попадается генуэзцамъ, которые забираютъ его и его богатства на свои два судна. Сильный вѣтеръ отнесъ ихъ на большое разстояніе одно отъ другого.-- "И отъ этого вѣтра судно, на которомъ былъ бѣдный и несчастный Ландольфо, съ страшною силой ударилось о мель около острова Кефалоніи, неиначе какъ стекло ударяется о стѣну, расшиблось и разбилось на мелкіе куски; несчастные, бывшіе на немъ, стали, кто умѣлъ, плавать, хотя ночь была самая темная, а море бурное и взволнованное, и цѣпляться за вещи, которыя имъ попадались на встрѣчу, потому что кругомъ по морю плавали товары, ящики и доски, какъ это бываетъ при подобныхъ случаяхъ. Ландольфо, хотя въ тотъ день часто призывалъ смерть, предпочитая лучше умереть, чѣмъ вернуться домой бѣднякомъ, какимъ сталъ, -- теперь, видя смерть такъ близко, испугался ея, и, какъ другіе, уцѣпился за подвернувшуюся подъ руку доску, надѣясь, что, пока онъ не утонетъ, Богъ пошлетъ ему какое-нибудь спасеніе; сѣвши верхомъ на доску, онъ, какъ умѣлъ, пока море бросало его то туда, то сюда, продержался до разсвѣта. А при свѣтѣ дня, оглянувшись вокругъ себя, онъ ничего не увидалъ, кромѣ облаковъ, моря и ящика, который, плавая на волнахъ, иногда, въ великому его страху, приближался къ нему: онъ боялся, что онъ такъ ударится о него, что потопитъ его; и всякій разъ, какъ онъ подходилъ ближе къ нему, онъ отдалялъ его рукою, несмотря на то, что силы у него были небольшія. Но какъ бы то ни было, вдругъ разразился въ воздухѣ сильный порывъ вѣтра, ударилъ въ море и такъ сильно толкнулъ ящикъ, а тотъ доску, на которой сидѣлъ Ландольфо, что ящикъ перевернулся, а онъ попалъ подъ волну, выплылъ изъ-подъ нея,-- страхъ поддерживалъ его больше, чѣмъ сила,-- и увидалъ доску далеко отъ себя; потому, боясь не добраться до нея, онъ подплылъ къ ящику, который былъ къ нему довольно близко, легъ грудью на крышку его и сталъ, какъ умѣлъ, направлять его руками. И въ такомъ видѣ, пока море бросало его то туда, то сюда, онъ, не ѣвши, потому что нечего было, и выпивши болѣе, чѣмъ желалъ, не зная, гдѣ онъ и ничего не видя, кромѣ моря, пробылъ весь день и всю слѣдующую ночь. Наступилъ день, и по волѣ Божіей или силою вѣтра, Ландольфо, сдѣлавшійся почти губкой, я держась крѣпко обѣими руками за края ящика, какъ дѣлаетъ тотъ, кто тонетъ, прибылъ къ берегу острова Гурфо, гдѣ, но счастію, бѣдная женщина мыла и чистила свою посуду пескомъ и соленой водой. Та, видя, какъ онъ подплывалъ, не могла ничего распознать, испугалась, закричала и пошла прочь. А онъ не могъ говорить, плохо видѣлъ и потому ничего не сказалъ ей; когда же море принесло его ближе къ землѣ, женщина угнала форму ящика, а вглядѣвшись пристальнѣе, узнала руки, протянутыя на ящикѣ, потомъ разглядѣла лицо и догадалась, въ чемъ дѣло".-- Женщина эта вытащила его на берегъ вмѣстѣ съ ящикомъ, оттерла его, подкрѣпила его хорошимъ виномъ и объяснила, гдѣ онъ находился. Въ ящикѣ же, который былъ его невольнымъ спасителемъ, оказались драгоцѣнные камни, обогатившіе его на всю жизнь. Мнѣ кажется, трудно отрицать точность этого описанія, трудно не уяснить себѣ того, что хочетъ нарисовать авторъ. Правда, эта тщательная отдѣлка въ рисункѣ въ настоящее время особенно не поразитъ никого, потому что наше поколѣніе повѣствователей пріучило публику къ такой отчетливости въ описанія даже ненужныхъ мелочей, къ такому тонкому анализу не только всего нравственно-ощущаемаго героями, но всего видимаго и слышимаго ими, что, пожалуй, читая Боккачіо, и не сразу догадаешься, что этому художественному пріему первый онъ положилъ начало. Но стоитъ только сравнить его колоритный и мелкій рисунокъ съ безличнымъ и безцвѣтнымъ іономъ народной сказки, гдѣ всякій предметъ характеризуется такъ отвлеченно-общо, и станетъ ясно, почему Боккачіо считается новаторомъ прозаическаго повѣствованія, родоначальникомъ реализма.
Не забудемъ также и того, что у нашихъ современныхъ писателей самый языкъ иной; вашъ литературный языкъ, въ который часто входитъ столько техническихъ терминовъ и выраженій, самъ способствуетъ ясности и наглядности самыхъ разнообразныхъ представленій. И это богатое орудіе мысли создавалось веками Боккачіо оно -- еще только въ зародышѣ, и потому не можетъ не казаться скуднымъ и блѣднымъ. Быть можетъ, языкъ его обезцвѣчивало самое подражаніе классикамъ, а быть можетъ и то, что до Боккачіо художественной прозы не существовало, и поэтическое чувство итальянца привыкло находить свое выраженіе только въ стихотворной формѣ; отъ этого, несмотря на богатство итальянскаго языка хотя бы у Данта, напр., языкъ Боккачіо такъ однообразенъ и бѣденъ; не говоря уже про синтаксисъ его, который, стремясь къ полнотѣ и законченности латинской періодической рѣчи, для нашего слуха имѣетъ что-то неестественное, холодное и скучное, особенно при легкомъ шутливомъ содержаніи разсказа. Впрочемъ, талантъ разсказчика такъ великъ, что освобождаетъ его отъ трудностей невыработаннаго языка; каковы же должны быть его заслуги, если, не взирая на несовершенства инструмента, которымъ владѣетъ, не взирая на то, что ваше время цѣнитъ точность описанія, быть можетъ, даже черезъ-чуръ высоко, поэтъ все-таки достигаетъ ясности изображенія и небогатымъ сравнительно описаніемъ придаетъ рельефность и пластичность предметамъ! Вотъ почему у Боккачіо миришься и съ тѣмъ устарѣлымъ, чуждымъ намъ содержаніемъ, гдѣ главный интересъ разсказа состоятъ въ нечаянности, въ игрѣ случая, а не въ характерѣ дѣйствующихъ лицъ, не во внутренней сторонѣ ихъ отношеній, которыя въ нашихъ повѣстяхъ и романахъ обусловливаютъ главнымъ образомъ фабулу разсказа:-- помимо того мы должны мириться съ этимъ содержаніемъ потому уже, что отъ него-то, какъ уже сказано, зависитъ тотъ реализмъ, который составляетъ необходимое условіе нашей поэзіи. Если мотивъ этихъ новеллъ есть преимущественно народно-сказочный съ подкладкою дѣйствительнаго событія, то художнику легко было вложить въ эту понятную его народу повѣсть всю тонкость своего наблюденія, все знакомство свое съ человѣческимъ сердцемъ, ту непосредственность художественнаго чувства, которое одинаково обаятельно дѣйствуетъ, прилагается ли оно въ области реальныхъ событій, или къ міру нравственныхъ ощущеній.
Правда, въ наше время трудно съ полною симпатіею отнестись къ сюжету, въ которомъ главную роль играетъ приключеніе, т.-е. судьба, случай; въ наше время міръ умственныхъ и нравственныхъ интересовъ составляетъ почти исключительный предметъ художественной литературы. Какой же изъ серьезныхъ романистовъ нашего времени станетъ рядомъ необыкновенныхъ случайностей, сцѣпленіемъ невѣроятныхъ приключеній подстрекать любопытство читателя? Если и существуетъ такой сортъ беллетристики и имѣетъ многочисленную и неразборчивую публику, то это не относится къ той словесности, которая, служа выраженіемъ настроенія общества, увѣковѣчивается въ памяти народа. Въ наше время, если романъ или повѣсть обращается исключительно къ любопытству публики, какъ то бываетъ въ уголовныхъ романахъ, гдѣ часто интересъ поддерживается только игрою слѣпого случая, то онъ не принадлежитъ къ серьезной литературѣ, цѣль которой не есть одно удовлетвореніе пустого любопытства. Къ тому же, у насъ этотъ мотивъ разсказа обставляется какими-нибудь сильными эффектами, въ родѣ скрытаго преступленія, таинственной загадки; но первобытный повѣствователь, пользуясь народнымъ творчествомъ, далекъ отъ такихъ пріемовъ: читателю XIV-го вѣка интересно было просто слѣдить мыслью за тѣмъ, какъ превратности судьбы отнимаютъ у отца, графа Антверпенскаго (Giorn. II, Nov. 8), дѣтей, чтобы, несмотря на бѣдность, постигшую его вслѣдствіе злой клеветы, воспитать ихъ сообразно съ ихъ высокимъ происхожденіемъ, а затѣмъ свести ихъ съ родителемъ, которому, послѣ многихъ лѣтъ лишенія, поворотъ фортуны возвратитъ его званіе и придворное положеніе. Интересъ могла возбудитъ и древняго происхожденія исторія (Nov. 9) о томъ, какъ вѣрная жена, оклеветанная мужемъ, спасается бѣгствомъ и долгое время скрывается подъ мужскимъ платьемъ, состоя въ Александріи на службѣ султана, пока счастливый случай, столкнувъ ее съ любимымъ мужемъ и съ клеветникомъ не даетъ ей возможности отмстить и оправдаться. Разсказываетъ Боккачіо невѣроятную, но чувствительную повѣсть о томъ, какъ Мадонна Беритола (Giorn. II, Nov. 6) попала на пустынный островъ, разлучилась съ дѣтьми, которыхъ похитили морскіе разбойники, жила съ одной козой и козлятами, пока жизнь послѣ цѣлаго ряда испытаній не свела ее опять съ родными,-- и не трудно вѣрить, что эти сказочныя приключенія несчастной благородной женщины доставляли богатую пищу воображенію современниковъ, когда и насъ плѣняетъ этотъ разсказъ, несмотря на всѣ невѣроятности такъ поэтически описываемыхъ событій. Вообще въ этомъ двѣ "Декамерона" похищеніе женщинъ корсарами, перипетіи морского плаванія и разбойничество на сушѣ -- вотъ главныя картины приключеній и главные мотивы разсказа. Для насъ они уже, конечно, не существуютъ, какъ не существуетъ того Востока, который своею роскошью, своею богатою цивилизаціею поражалъ контрастами умъ европейца и такъ плѣнительно дѣйствовалъ на средневѣковую фантазію; въ народное творчество восточный элементъ входилъ не только черезъ письменность, такъ много заимствовавшую изъ восточныхъ сборниковъ, но заносился и разсказами торговыхъ и бывалыхъ людей, не говоря уже про крестоносцевъ, которыхъ не могла не поражать поэтическая прелесть далекаго и какъ-бы сказочнаго міра. Неудивительно, если эта область вымысла доставляла сюжеты и реалистически настроенной народной повѣсти. Для нашихъ повѣствователей не осталось тѣхъ неизвѣданныхъ странъ, къ которымъ они могли бы пріурочивать необыкновенныя событія, и которыя способны бы были волновать и тѣшить нашу фантазію, не признающую чудеснаго на земномъ шарѣ. Для развитаго читателя нашихъ дней чудеса и новыя открытія,-- если ими поэтъ вздумаетъ приковать его вниманіе и любопытство,-- совершаются въ безконечной странѣ психическихъ душевныхъ процессовъ, зависятъ отъ осложненій нашей внутренней жизни, отъ тѣхъ разнообразныхъ проявленій личнаго характера, которыя дѣлаются все запутаннѣе и темнѣе по мѣрѣ того, какъ мы двигаемся впередъ.
Нельзя, впрочемъ, сказать, чтобъ и въ "Декамеронѣ", такъ полно отравившемъ настроеніе эпохи, не возникало вовсе тѣхъ вопросовъ внутренней жизни, тѣхъ затрудненій и осложненій, которыхъ и тогда не могло не гнать человѣчество, не могъ не видѣть поэтъ, геніальный знатокъ человѣческаго сердца. Съ этими вопросами мы встрѣтимся отчасти въ слѣдующихъ дняхъ "Декамерона", но особенно полно выяснятся они въ послѣднемъ днѣ, гдѣ новелла, измѣняя своему реалистическому направленію, вдается въ идеализмъ и тѣмъ значительно мѣняетъ тонъ и характеръ повѣствованія. Мы увидимъ, какъ эти вопросы новеллистъ разрѣшалъ просто и легко, опираясь на міровоззрѣніе своего времени, на общій характеръ всей жизни, которая не была такъ сложна и запутана, какъ наша.
VI.
Въ дни Боккачіо жизнь была проще и естественнѣе, характеры ее сложны, а проявленія ихъ какъ нельзя болѣе цѣльны и рѣшительны -- все это подтверждается не только цѣлымъ рядомъ внѣшнихъ приключеній, отъ которыхъ зависитъ интересъ новеллъ второго дня, но и всѣхъ содержаніемъ разсказовъ третьяго дня. Въ нихъ говорится о томъ, какъ люди хитростью, тонкостью (indnstria) достигали желаемаго иди возвращали себѣ потерянное. Очевидно, что эта тема опять дастъ большой просторъ итальянской beffa, т.-е. опять красота лжи и обмана составитъ существенный интересъ новеллы; но, кромѣ того, мотивъ этотъ осложняется еще тѣмъ, что желаемое и теряемое относится здѣсь почти исключительно къ удовлетворенію физической страсти, industria связана съ силою животныхъ аппетитовъ, потому разсказы эти совершенно невозможны для чтенія въ наше время. къ тому же, помимо грязнаго содержанія, самыя достоинства Боккачіо, какъ разсказчика, обращаются тутъ противъ него: тщательность отдѣлки, не останавливающаяся ни передъ какими подробностями въ описаніи, юморъ автора, комизмъ его, который здѣсь выражается однимъ цинизмомъ, словомъ, весь его талантъ повѣствователя, примѣненный въ невозможному содержанію, способствовалъ грустной репутаціи его, какъ крайне скабрезнаго писателя, и составляетъ самую яркую черту великаго творенія. Но можно ли строго винить автора за вольность пера,-- о которой онъ самъ впослѣдствіи жалѣлъ, если онъ свои новые художественные пріемы повѣствованія, вѣрность наблюденія, близость въ жизни, реализмъ, влагалъ въ тотъ матеріалъ, который давала ему его эпоха? Эти сюжеты въ большинствѣ случаевъ не сочинялись имъ, а являлись въ "Декамеронъ" изъ народныхъ вымысловъ: заимствованія ихъ ученые изслѣдователи могутъ указать въ длинномъ рядѣ европейскихъ и не-европейскихъ повѣстей; они составляютъ, наконецъ, одну изъ самыхъ характеристическихъ чертъ всей средневѣковой поэтической мысли.
Обыкновенно у васъ съ понятіемъ объ искусствѣ среднихъ вѣковъ возникаетъ образъ величественнаго готическаго собора, представленіе о творчествѣ, знавшемъ одни только грандіозно-идеальные отвлеченные пути мысли; мы невольно думаемъ объ архитектурѣ, проникнутой религіозными стремленіями, о настроеніи эпохи, воплощенномъ въ красотѣ готики, этой наиболѣе послѣдовательной, строго-логической, единственной, можно сказать, формѣ монументальнаго искусства, правильно развившейся въ цѣльный законченный организмъ; мы привыкли не даромъ видѣть въ этихъ формахъ искусства выраженіе высокихъ, недостижимыхъ, неземныхъ идеаловъ, находить въ нихъ ту идею религіознаго восторга и вмѣстѣ церковнаго авторитета, которою отмѣчены какъ наука и искусство эпохи, такъ и ея великія историческія явленія -- рыцарство, папство, крестовые походы... Это направленіе ума, хотя и было господствующимъ, но оно не могло заглушить всѣхъ другихъ потребностей умственной жизни. Какъ противовѣсомъ рыцарской эпопеѣ -- являлся фабльо, а искусственно-аллегорическому строю придворной поэзіи -- юмористическій реализмъ народныхъ книгъ, народныхъ повѣстей, такъ точно и въ противоположность аскетическому духу религіознаго ученія, налагавшаго запрещеніе на всѣ земныя радости и утѣхи, народный умъ создавалъ, заимствовалъ, усвоивалъ тѣ темы разсказа, въ которыхъ не только осмѣивались служители церкви, не только поощрялся обманъ, ловкость преступленія, но торжествовала молодая, полная силъ природа человѣка, желавшая къ жизни видѣть и веселыя, свѣтлыя ея стороны. Протестомъ противъ исключительности церковнаго ученія, всюду видѣвшаго образы страданія и смерти, а радостей искавшаго только въ загробной жизни, въ идеальной области небесныхъ видѣній,-- протестомъ, быть можетъ, безсознательнымъ, является тотъ новый родъ поэзіи, въ которомъ народное воображеніе выше всѣхъ нравственныхъ интересовъ ставило чувственныя наслажденія, удовлетвореніе генной страсти, особенно если оно достигалось помощью плутовства, мошенничества. Поэтому тотъ флорентинецъ XIV-го вѣка, который за красотой тонко-веденной интриги не видѣлъ безнравственности лжи и обмана, не оскорблялся и рядомъ тѣхъ повѣстей, въ которыхъ главную роль играла чувственность, не взиравшая ни на семейныя связи, ни на достоинство человѣка. Поэтому и Боккачіо, собравши въ художественныхъ разсказахъ "Декамерона" всѣ элементы повѣсти, удѣлилъ такъ много мѣста разсказамъ, анекдотамъ и приключеніямъ, острота которыхъ совершенно непонятна въ нашъ вѣкъ. А въ то время не только на югѣ, гдѣ страсти вообще сказываются рѣзче и откровеннѣе, но и на сѣверѣ въ самыхъ знаменитыхъ произведеніяхъ поэзіи -- вспомнимъ Чоусера, Canterbury Tales -- юморъ, комизмъ, немыслимы были безъ цинизма; а потомъ и гораздо позднѣе, въ драмахъ, не говоря уже про комедіи итальянскаго возрожденія, Маккіавелли, кардинала Биббьени и друг., у предшественниковъ Шекспира, да и у великаго драматурга самого на сценѣ такая широкая игра физическихъ силъ, такая грубая, необузданная страсть животныхъ аппетитовъ, что "Декамеронъ" въ этомъ отношеніи не представляетъ исключительнаго явленія.
Грустныя и грязныя стороны жизни выводились въ повѣсти, но только ради ихъ первобытнаго, низшаго рода комизма; но такъ какъ вообще физическая жизнь у мало-развитаго общества заявляетъ себя очень громко, то она должна находить отраженіе свое и въ литературѣ. А въ то время, когда общество объединяется только религіозной идеей, основываетъ свои нравственныя понятія на церковномъ авторитетѣ, на религіозномъ вѣрованіи: произволъ страстей этими понятіями сдерживаться не можетъ, извѣстно, что молодость народа вовсе не есть время наибольшей чистоты его нравовъ, напротивъ, только съ развитіемъ просвѣщенія и образованія укрѣпляются его семейныя связи, является тотъ взглядъ на женщину, который уважаетъ въ ней ея человѣческое достоинство, и котораго не знаетъ общество на ранней степени развитія. Въ вѣкъ же Боккачіо грубость нравовъ господствовала одинаково во всѣхъ классахъ общества. Тотъ типъ благороднаго рыцаря, который созданъ нѣмецкою романтическою школою ХІХ-то вѣка и въ которомъ мы видимъ обыкновенно представителя средневѣковой) военнаго сословія, существуетъ только въ фантазіи поэтовъ, не видавшихъ, за искусственной фальшью рыцарской поэзіи, ея дѣйствительныхъ основъ. А на дѣлѣ рыцари, которые служили носителями и защитниками идеальныхъ стремленій своего вѣка, воспѣвая высокія добродѣтели, чистую любовь,-- въ жизни высказывали ту же первобытную необузданность инстинктовъ, какъ и низшее сословіе, и ихъ поэты, ставившіе такъ высоко поклоненіе, обожаніе женщины, прорывали изощренными формами разныхъ "судовъ любви" и т. п. слабость семейныхъ узъ и безнравственность домашняго быта. Да оно и не могло быть иначе: та же юность, свѣжесть чувства, непосредственность, энергія желанія, душевнаго импульса, которая порождала силу религіознаго возбужденія, та же сила молодого темперамента сказывалась и въ неумѣньѣ владѣть своими страстями, сдерживать влеченія физической природы, и вызывала, какъ возмутительный комизмъ новеллы, такъ и грубость, дикую жестокость трагическихъ столкновеній, разыгрывавшихся и въ придворной и въ буржуазной средѣ. Отъ этого Боккачіо не разбираетъ сословій въ своихъ скандальныхъ исторіяхъ; черная ихъ изъ народной изустной и письменной литературы, онъ какъ нельзя болѣе вѣренъ своимъ источникамъ, которые подобный похожденія приписывали одинаково, какъ королямъ, рыцарямъ, горожанамъ, такъ и духовнымъ лицамъ, т.-е. непосредственно отражали существовавшіе нравы. Правда, что и въ народную литературу эти скандальные сюжеты шли дальними путями, приходили съ востока, гдѣ иныя условія цивилизаціи порождали и иныя условія семейныхъ и нравственныхъ отношеній, приходили и изъ тѣхъ поздне-греческихъ повѣстей и романовъ, пережившихъ античную словесность, въ которыхъ чувственная эротика составляла главный элементъ разсказа, въ которыхъ выразилась вся испорченность общества, доживающаго послѣдніе дни. Но какими бы путями и откуда бы ни проникали въ Европу эти смѣшанные полу-восточные, полу-классическіе, на-половину религіозно-аскетическіе (буддистскіе), на-половину утонченно-развращенные (александрійскіе) элементы повѣсти, несомнѣнно, что они находили благодарную почву въ воображеніи молодыхъ народовъ, встрѣчавшихъ въ нихъ ту же распущенность, ту же неурядицу нравственныхъ отношеній, которую они видѣли и въ своей неустановившейся жизни. Сила аппетита, удовлетвореніе страсти путемъ насилія, обмана, всяческихъ продѣлокъ, въ то время казавшихся очень смѣшными, являлись въ литературѣ прямымъ воспроизведеніемъ дѣйствительности, поддерживались всѣмъ складомъ современнаго общества {Ниже, ко поводу новеллъ этого дня, придется еще раза вернуться къ вопросу о цинизмѣ "Декамерона". Мы видимъ, что этотъ характеръ Боккачіевой повѣсти, съ одной стороны, обусловливался указаннымъ отчасти настроеніемъ эпохи, а съ другой -- вызывался извѣстными потребностями народнаго ума, той степенью эстетическаго развитія, на которой находится народъ, создающій подобные сюжеты. Самъ же новеллистъ и въ этомъ случаѣ пользовался только тѣмъ, что ему давало народное творчество.}. Поэтому-то, если въ нашемъ романѣ незаконная любовь даетъ автору возможность заглянуть поглубже во внутреннюю жизнь героевъ, раскрыть передъ читателемъ цѣлый міръ чувствъ и страданій, вызываемыхъ осложняющимися отношеніями дѣйствующихъ лицъ, то стариннаго разсказчика привлекалъ въ такомъ сюжетѣ одинъ голый фактъ преступленія, мало возмущавшій его нравственное чувство: любовная интрига была занимательна тѣми обманами и ловушками, моторами сопровождалась, тѣми водевильными недоразумѣніями и коллизіями, которыми обставлялъ ее авторъ-юмористъ.