Наши воспоминанія о Ѳ. И. Буслаевѣ относятся только къ его послѣднимъ годамъ, начиная съ 1880-го. Тогда для него начиналась новая пора -- время отдыха отъ научной и профессорской работы. Въ 1881 году онъ вышелъ въ отставку; въ университетѣ больше не читалъ лекцій, и заканчивалъ свой ученый подвигъ -- книгу о "Лицевомъ Апокалипсисѣ". Позади него оставалось поприще, пройденное имъ съ великимъ успѣхомъ. Передъ нимъ открывалась старость, и для него,-- какъ для человѣка здороваго и бодраго, много работавшаго и сберегшаго силы для духовныхъ радостей жизни,-- старость ясная, счастливая. Назначеніе его было выполнено, но и затѣмъ обаяніе его имени не уменьшалось, а только видоизмѣнилось съ теченіемъ времени, и совсѣмъ превратиться не могло никогда. На первыхъ порахъ, оно поддерживалось даже всею внѣшнею обстановкою жизни Буслаева.
Ѳедоръ Ивановичъ жилъ тогда у Спаса-на-Пескахъ, въ Каретномъ-ряду, и нанималъ квартиру на самомъ верху какого-то высокаго дома очень старинной постройки. Уже самый входъ къ нему, черезъ обширныя сѣни, по широкой деревянной лѣстницѣ съ поворотами, затѣмъ видъ изъ оконъ вдаль надъ большимъ садомъ и, наконецъ, размѣры комнатъ, небольшихъ и невысокихъ, но просторныхъ и свѣтлыхъ,-- всѣ эти случайныя внѣшнія условія вызывали представленіе чего-то мирнаго, цѣльнаго, законченнаго. Кабинетъ Ѳед. Ив. производилъ такое же впечатлѣніе. Простой шкафъ со стеклами, гдѣ хранились рѣдкіе экземпляры, рукописные и старопечатные; столъ изъ свѣтлаго дерева на рѣзныхъ ножкахъ во вкусѣ Возрожденія; старомодное покойное кресло; конторка; обыкновенный письменный, небольшой очень столъ съ немногими, необходимыми на немъ предметами; а по стѣнамъ -- гравированные портреты и "сувениры" итальянскихъ путешествій -- ярко-голубые виды Неаполя,-- все носило печать уютности, порядка и вкуса, все говорило о внутренней гармоніи и тишинѣ, о томъ душевномъ равновѣсіи, которое при изяществѣ натуры достигается долголѣтнимъ и систематическимъ трудомъ въ области мысли. Эта внутренняя гармонія отражалась на самыхъ простыхъ, обыденныхъ вещахъ. Все обыкновенное и скромное казалось красиво и у мѣста, потому что все въ этой жизни, казалось, уже выяснилось и установилось. Притомъ все такъ непохоже было на новое, модное, что мысль невольно уносилась далеко отъ настоящей минуты. Даже веселыя, яркія акварели Неаполя такъ же мало походили на нынѣшнюю дѣйствительность, какъ мало похожи потемнѣлые кожаные переплеты старинныхъ изданій на яркія обложки новыхъ книгъ и журналовъ. А если вы припоминали, что дѣятельность въ этихъ комнатахъ направлена была на старину, на народный эпосъ, углублялась въ символику нашей древней иконописи или западнаго средневѣкового искусства, то вамъ еще больше казалось, что жизнь, здѣсь протекающая, далека отъ всего того, что волнуетъ болѣе молодые умы: казалось, здѣсь все мирно и ясно оттого, что мысль вся только въ отвлеченномъ, только въ прошломъ... Но это казалось только; казалось, и недолго, людямъ предубѣжденнымъ. Здѣсь была жизнь спокойная, достойная, но жизнь, т.-е. движеніе впередъ, а не застой. Не было суеты, но и скуки не было. Въ этомъ вы убѣждались послѣ даже поверхностнаго знакомства съ хозяиномъ.
Вы напрасно стали бы ожидать отъ первой встрѣчи съ Буслаевымъ того впечатлѣнія, которое невольно возникаетъ при мысли о глубокой учености человѣка съ громкимъ именемъ. Педагогъ, создавшій новые методы преподаванія и извѣстный своими учебниками всякому гимназисту, профессоръ, установившій нашу грамматику и исторію нашего языка и поэзіи на твердыхъ началахъ науки, перейдя за 60-лѣтній возрастъ, при тѣхъ познаніяхъ, которыя позволяли ему занимать не одну каѳедру на филологическомъ факультетѣ,-- Буслаевъ соотвѣтственно этому долженъ былъ имѣть видъ мудреца, который неоспоримо авторитетно вразумляеть, снисходитъ, поощряетъ и, съ высоты своихъ познаній, какъ будто даже слегка запугиваетъ профана, являющагося къ нему на поклонъ. Такое понятіе объ ученомъ быстро опровергалось не только разговоромъ, но даже самою наружностью Буслаева.
Моложавый, даже франтоватый, все еще красивый, Буслаевъ носилъ тогда сѣдую бородку, бритую по французской модѣ 60-хъ годовъ, какъ то было у Наполеона III-го. При этомъ онъ поражалъ живостью и нѣкоторою даже суетливостью движеній. Воспріимчивость, подвижность природы, сказывались и въ торопливости его рѣчей, и въ веселой его привѣтливости, съ легкимъ оттѣнкомъ юмора и ироніи, той "плутинки", которая такъ характерна для нашего великорусскаго племени. А въ разговорѣ съ ученически-робѣвшими гостями и тѣни не было авторитетности. Онъ довѣрчиво и просто интересовался вашими занятіями и знакомилъ съ своею библіотекою, указывая на тѣ полки, которыя по своей спеціальности могли быть близки вашему предмету. Въ его любезности чувствовалась галантность кавалера не нашего поколѣнія, и тѣмъ не менѣе все звучало искренно и естественно, а главное, лишено было всякаго высокомѣрія или учительскаго покровительства. Предвзятая иллюзія ученаго, торжественно священнодѣйствующаго въ храмѣ науки, разрушалась очень быстро. А вѣдь вы знали, что эта небольшая комната, гдѣ всѣ стѣны сплошь уставлены книгами и папками гравюръ,-- это дѣйствительно вѣдь храмъ человѣческой мысли. Разнообразіе культовъ въ этомъ храмѣ отражалось на разнообразіи форматовъ, переплетовъ, заглавій, годовъ изданія. Многаго здѣсь уже нѣтъ изъ той энциклопедіи филологическихъ наукъ, обширность которой вмѣстилась въ головѣ нашего радушнаго хозяина. Нѣтъ книгъ по языкознанію, по сравнительной грамматикѣ, по славянскимъ нарѣчіямъ и литературамъ. Все то, что прежде служило Буслаеву для работъ по исторической грамматикѣ, то, что онъ считалъ не томами, а десятками пудовъ,-- того здѣсь уже нѣтъ. Остались -- иконографія, археологія, западное и русское искусство, итальянская литература и множество любопытныхъ книгъ смѣшаннаго содержанія,-- curiosa,-- начиная съ эпохи Возрожденія.
Разнообразіе этой библіотеки не утомляетъ васъ своею пестротою, потому что вызываетъ одно общее впечатлѣніе личности хозяина, которому служитъ. Какую бы книгу наугадъ вы ни брали съ полки, всякая носитъ на себѣ слѣды его работы. Очевидно, что извлекаетъ онъ изъ своихъ книгъ многое и много, но распоряжается всѣмъ легко и независимо. Количество спеціальныхъ знаній, которое такъ давно уже почерпается изъ этихъ отмѣтокъ на поляхъ текста, нисколько не подавляетъ живости его мысли. Онъ такъ просто и весело относится къ своему знанію, къ своему труду, что видимо они составляютъ одно цѣлое съ его личностью. Онъ самъ не замѣчаетъ ихъ и не даетъ ихъ чувствовать своему собесѣднику. Какимъ бы невѣжественнымъ себя этотъ собесѣдникъ ни чувствовалъ, ученость Буслаева не угнетаетъ его такъ, какъ самый ничтожный запасъ мысли у иного жреца науки.
Помню, какъ Ѳ. И. показывалъ намъ свой экземпляръ "Лицевого Апокалипсиса" -- это было вечеромъ въ его пріемный день. Ѳ. И. смѣется надъ этою непомѣрно-толстою книгою. Съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ смотришь въ текстъ ея и видишь -- чего и малоопытному глазу нельзя не видѣть -- громадную работу этого изслѣдованія. Лицевой значитъ иллюстрированный; Апокалипсисъ -- пророческая книга Новаго Завѣта, чтеніе которой православною церковью не рекомендуется, въ виду необъяснимости содержащихся въ ней пророчествъ. Припоминается Наполеонъ -- Антихристъ, 12-й годъ, война и миръ, мистическія ученія начала вѣка... Видѣнія евангелиста должны были, думается, смущать непонятными аллегоріями умы нашихъ предковъ, и конечно наиболѣе любознательные и образованные умы, разъ эта книга не была обязательнымъ церковнымъ чтеніемъ. А историкъ, изслѣдуя эти иллюстраціи-миніатюры, задается, вѣрно, цѣлью показать, какъ эти видѣнія отражаются въ фантазіи старинныхъ рисовальщиковъ-живописцевъ, и какимъ они подвергаются толкованіямъ, переходя изъ слова въ рисунокъ, изъ литературы -- въ живопись. Если такъ, то въ этой спеціальной книгѣ долженъ быть общій интересъ, слѣдуетъ прочесть ее! Но 900 страницъ! И въ мельчайшихъ подробностяхъ изслѣдуется рукописный матеріалъ. Черезъ" этотъ лѣсъ детальнаго анализа, наблюденій и сличеній текстовъ, черезъ эту кропотливую работу мысли, не доберешься, пожалуй, до общихъ положеній. Разработка первоисточниковъ дастъ ли готовый выводъ? отвѣтитъ ли опредѣленно на вопросъ объ искусствѣ набожной старины?.. А Ѳ. И. смѣется надъ тѣмъ, что книга такъ тяжеловѣсна въ буквальномъ смыслѣ слова.-- Вѣдь 10 ф. вѣситъ! А! Какую книгу написалъ -- 10 фунтовъ! Тяжесть-то какая!-- Вѣроятно, онъ видитъ наше недоумѣніе и уваженіе, похожее на страхъ, передъ силою затраченнаго на эту тяжесть труда.-- Хотите, возьмите ее -- только всей вамъ читать незачѣмъ! Вотъ тутъ вамъ можетъ быть интересно: это глаза, гдѣ сравниваются западное и русское искусство. Это вамъ можетъ пригодиться!-- Ну, а кто отважится прочесть всю книгу сполна,-- шутя, замѣчаетъ одинъ изъ близкихъ друзей Буслаева,-- единственный, быть можетъ, изъ присутствующихъ, кто понималъ всю цѣну этого труда {А. Е. Викторовъ.},-- тотъ пусть распишется на послѣднемъ бѣломъ листѣ книги!-- Ѳед. Ив. смѣется, находя, что такими подписями листъ не "скоро заполнится. А сколько силы ушло у него на эту работу! Сколько часовъ просиживалъ онъ за границею въ Бамбергѣ, Мюнхенѣ и Вѣнѣ, разсматривая и описывая миніатюры Апокалипсисовъ! Сколько дома изучилъ онъ рукописей, которыя заслуженному профессору доставлялись отовсюду: изъ монастырскихъ коллекцій (Соловецкаго, Кирило-Бѣлозерскаго, Троицкой Лавры), отъ раскольниковъ-начетчиковъ, изъ разныхъ библіотекъ. Сколько напряженія а заботы тратилось на эти мелкіе рисунки, когда они воспроизводились подъ руководствомъ самого автора, и онъ самъ свѣрялъ всѣ кальки и наблюдалъ за точностью снимковъ! Не даромъ на этой работѣ потерялъ онъ глаза!
Работая съ тою добросовѣстностью и кропотливостью, которая чуть не граничитъ съ педантизмомъ, не допуская въ своемъ текстѣ ни одного самаго мелкаго факта непровѣреннаго, не позволяя "себѣ ни одного пустого слова, ни одной праздной фразы "для красоты слога", Буслаевъ такой работѣ не придавалъ особой цѣны: очевидно, она для него не отдѣлялась отъ научнаго и литературнаго труда, какъ необходимое его условіе. Необходимое, но не единственное. Не менѣе важною въ работѣ была мысль его -- живая, самостоятельная. При педантизмѣ исполненія, Буслаевъ не былъ педантомъ по своимъ задачамъ и взглядамъ. Отъ него мы нерѣдко слыхали тѣ презрительныя выраженія: "буквоѣдство, ученое крохоборство" и т. п., которыми обозначается преобладаніе эрудиціи, когда за частностями и мелочами не видно цѣлаго, или существеннаго. Потому онъ и дорожилъ всегда общею мыслью, и цѣнилъ ее вездѣ, какая бы слабая и шаткая она ни была, если только она возникала изъ знакомства съ самимъ предметомъ, а не съ чужими мнѣніями о предметѣ. Особенно это поучительно было въ его разговорѣ. Его мысль всегда будила мысль и въ собесѣдникѣ. Профессоръ не поучалъ въ общепринятомъ смыслѣ слова, т.-е. не внушалъ готовыхъ знаній и понятій, а только спрашивалъ, выслушивалъ и оспаривалъ, и тѣмъ наставлялъ васъ обнаруживать источники вашихъ свѣдѣній. Эти пріемы вытекали у него не изъ одной только педагогической экзаменаціонной практики, а изъ его отношенія и къ знанію, и къ людямъ; они зависѣли прежде всего отъ его уваженія къ личности человѣка, отъ доброты его. Одинъ изъ лучшихъ учениковъ Буслаева, академикъ Александръ Николаевичъ Веселовскій, предлагая на юбилейномъ его обѣдѣ тостъ за представителя широкихъ симпатій въ области гуманистическихъ знаній, выразился такъ: "Знаніе бываетъ разное: одно -- эгоистическое знаніе, книга, дѣйствующее вѣрно, но на разстояніи поколѣній, какъ дальнестрѣльное орудіе, безучастно бьющее въ цѣль, не заботясь о томъ, куда попадетъ ядро. Другое знаніе -- встрѣчное, радушное, привѣтливо идущее на встрѣчу людямъ, ищущее слушателей и учениковъ, будящее въ нихъ разнообразные интересы". Если "радушіемъ знанія" отличалась дѣятельность профессора, то и устная бесѣда литератора носила тотъ же характеръ. Мысль его шла привѣтливо на встрѣчу вашей мысли, возбуждая ее и поднимая до себя, а не подавляя ее и не покоряя себѣ. Въ этой мысли не было того властолюбія, которое насилуетъ и подчиняетъ чужіе вкусы и взгляды, чтобы первенствовать надъ ними и вести ихъ за собою. Это было нравственное свойство натуры, и оно отражалось въ разговорѣ Буслаева точно такъ же, какъ во всей его умственной и общественной дѣятельности.
Итакъ, узка властнаго и деспотическаго, насилующаго и порабощающаго, въ Буслаевѣ не было, и это особенно цѣнили ученики его, и видѣли въ этомъ его силу. Но на лицъ постороннихъ, не понявшихъ еще обаянія этого альтруистическаго знанія, Ѳ. И. не производилъ впечатлѣнія силы. Его торопливая, съ запинками, манера говорить не имѣла той вѣскости и увѣренности, которыя для профановъ не отдѣляются отъ ума и знанія; у него не было и того краснорѣчія, которое такъ гладко и пріятно вливается въ ухо слушателя, скользитъ по головѣ и теряется чаще всего въ пространствѣ. Словъ его, бывало, не заслушаешься, надъ ними задумаешься: въ нихъ все своеобразно, потому что все свое, все искренно и все живо прочувствовано. И это живое, искреннее слово сочувственно отзывается и въ вашей душѣ. Споря съ учителемъ, отстаивая свою мысль, вы не замѣчаете, что эта ваша мысль зажглася отъ его искры, и вы не видите, что учитесь у него, потому что онъ дѣйствуетъ на васъ особою силою, живою и благотворною, а не властью только ума и логики.
Эта-то живая сила,-- любовь въ истинѣ и любовь въ человѣку,-- не давала его мысли уходить отъ "злобы дня" въ прошлое, отвлеченное, или въ мелочи эрудиціи. Онъ горячо относился къ вопросамъ текущей, живой жизни; правда, онъ рѣдко соглашался съ тѣми отвѣтами, которые на нихъ давала судьба. Онъ своеобразенъ былъ во взглядахъ на современность, но живость и отзывчивость его природы не позволяли ему отъ нея отрѣшаться. Въ мысли его не было застоя, и оттого въ его обществѣ не могло быть скучно. Разговоръ велся обыкновенно на темы литературныя, иногда обсуждались общественныя событія, и никогда -- личныя, частныя дѣла или слухи. Мнѣнія хозяина потому были особенно интересны, что вы не знали за нимъ той общей мѣрки, подъ которую онъ подводилъ бы всѣ обсуждаемыя явленія. Партійности опредѣленной окраски, или готоваго шаблона, разъ навсегда установленнаго -- здѣсь не было. Когда радикалъ, когда консерваторъ, когда идеалистъ, когда поборникъ правдивости въ искусствѣ, Ѳ. И. не боялся противорѣчій съ самимъ собою, не боялся даже сознаваться въ неправильности своихъ взглядовъ и исправлять ихъ.
Въ 80-хъ годахъ часто говорили у него о Достоевскомъ. Буслаевъ его не любилъ, отрицательно относился къ тѣмъ симпатіямъ, которыя въ обществѣ были вызваны его смертью, не перечитывалъ его -- и остался при своемъ о немъ мнѣніи. Иное дѣло -- съ Тургеневымъ. Появленіе послѣднихъ его произведеній вызывало большіе споры: Ѳ. И. также не одобрялъ ихъ, приписывалъ ихъ пессимизмъ вліянію Франціи и пребыванію вообще Тургенева за границею. Изъ "Стихотвореній въ прозѣ" ему нравились очень немногія; онъ насчитывалъ ихъ семь или восемь, которыя считалъ образцовыми. Позже, когда Тургеневъ умеръ, отношеніе къ нему Буслаева измѣнилось. Онъ сталъ интересоваться всѣмъ, что о Тургеневѣ писалось въ Россіи и за границею; собиралъ о немъ критическіе и біографическіе очерки, воспоминанія; прочитывалъ, дѣлалъ выписки и сталъ самъ изучать его произведенія. Потомъ, вчитываясь и вслушиваясь въ текстъ, онъ что думалъ, то записывалъ сперва самъ, а потомъ чужою рукою, и дѣлалъ множество отмѣтокъ и записей на поляхъ своего экземпляра. Всѣ эти замѣчанія и наблюденія остались, за слабостью здоровья, въ необработанномъ видѣ. Но хотя они и не приведены въ систему, они составляютъ цѣнный матеріалъ какъ для критическаго изслѣдованія о Тургеневѣ, особенно со стороны художественной формы, такъ и для характеристики самого Буслаева. Для Буслаева Тургеневъ сталъ въ послѣдніе годы тѣмъ образцовымъ художникомъ русскаго слова, преемникомъ Пушкина, по имени котораго долженъ называться цѣлый періодъ нашей литературы. Къ этому выводу Буслаева привела самостоятельная работа надъ Тургеневымъ. А до нея, вскорѣ послѣ смерти писателя, у него была на него совершенно иная точка зрѣнія. Помню, какъ не разъ онъ негодовалъ на избитое общее мѣсто о женскихъ типахъ Тургенева.-- Да какіе же у него женскіе идеалы?-- говорилъ Ѳ. И.-- У него изображаются или любовныя волненія дѣвицы, или хищничество замужней женщины! У него нѣтъ нигдѣ материнскихъ чувствъ! Онъ не зналъ женщины какъ жены и матери, онъ не показалъ лучшихъ, высшихъ свойствъ женскаго сердца!-- Эта точка зрѣнія совершенно измѣнилась у Буслаева и дополнилась иными взглядами при новомъ и самостоятельномъ изученіи Тургенева.