У Буслаева сила фантазіи такъ же, какъ и разносторонность вкусовъ и взглядовъ, привитая научною критикою, примѣнялась къ другой области мысли: онъ имѣлъ дѣло не съ чувствами и вѣрованіями народа, а съ ихъ выраженіемъ въ его творчествѣ,-- въ языкѣ и словесности. Проникая фантазіею въ міръ народныхъ преданій, Буслаевъ не переносилъ отрицательныхъ выводовъ пауки на ихъ нравственное содержаніе. Наоборотъ, онъ это нравственное содержаніе всегда выдвигалъ на первый планъ, и ставилъ его потому такъ высоко, что у него самого въ душѣ чувство и критика не приходили въ тѣ противорѣчія, которыя разрѣшаются или искуснымъ лавированіемъ, или отрицаніемъ. У Буслаева было разнообразіе точекъ зрѣнія въ дѣлѣ литературныхъ мнѣній; но въ нравственныхъ вопросахъ не было ни измѣнчивости, ни колебанія; тутъ онъ не зналъ лавированія между правдою и неправдою, между тѣмъ, что хорошо и что дурно. Эту нравственную силу, богатство чувства и мысли онъ вносилъ и въ литературныя изслѣдованія. И въ народной поэзіи онъ указывалъ ея основы въ нравственныхъ идеяхъ: вспомнимъ статью о Горѣ-Злочастіи; эти идеи цѣнилъ онъ въ личномъ творчествѣ (онъ ясно выразилъ это въ статьѣ о задачахъ эстетической критики).
Такая цѣльность убѣжденій давала устойчивость литературной мысли Буслаева. Подвижность ея происходила не отъ недостатка убѣжденій, а отъ впечатлительности и воспріимчивости фантазія. Оттого Ѳ. И. нерѣдко увлекался; но онъ сознавался въ своихъ увлеченіяхъ и не стѣснялся до тѣхъ поръ мѣнять свое мнѣніе объ авторѣ или произведеніи, пока пристальное изученіе и собственный художественный вкусъ не устанавливали его взгляда. Такъ это было съ Тургеневымъ. Знаніе -- изъ первыхъ рукъ -- и эстетическое чутье, воспитанное обширнымъ литературнымъ образованіемъ, были основами его сужденій. Конечно, по живости своей природы, Ѳ. И. вносилъ иногда въ свою оцѣнку симпатіи и антипатіи не исключительно эстетическія. Но это случалось невольно и непреднамѣренно: тенденціозность онъ ненавидѣлъ всей душой. Оно и не могло быть иначе, потому что всякая тенденція ведетъ къ извращенію истины, т.-е. въ извращенію или непосредственнаго поэтическаго чувства, или фактовъ дѣйствительности. А Буслаева ничто такъ глубоко не возмущало, какъ извращеніе истины, чѣмъ бы оно ни объяснялось и ни оправдывалось. Для него доказать, что авторъ подтасовалъ факты, значило произнести приговоръ, послѣ котораго и спорить было нечего.
Такая твердость нравственнаго закала придала цѣльность и всей его жизни. Все существованіе его проникнуто было однихъ стремленіемъ къ истинѣ, и направлено было къ одной цѣли -- къ знанію,-- къ знанію для себя и преподаванію -- знанію для другихъ. При этомъ знаніе его не оставалось въ предѣлахъ книжной науки: онъ зналъ жизнь, зналъ и самого себя,-- свои силы и дарованія. И оттого онъ никогда не брался за дѣло, къ которому не чувствовалъ призванія. Такъ, онъ не чувствовалъ себя администраторомъ, еще менѣе общественнымъ дѣятелемъ, и никогда не выступалъ въ роли ни начальствующаго лица, ни руководителя общественнаго мнѣнія. Человѣкъ мысли не былъ рожденъ ни чиновникомъ, ни публицистомъ; потому онъ хотя и принималъ къ сердцу общественныя событія и движенія, но оставался въ сторонѣ отъ нихъ и имѣлъ свои независимые на нихъ взгляды. Жилъ онъ только для науки и любилъ ее тою любовью, въ какую не входитъ никакихъ видовъ на корысть, власть, почесть или популярность.
Оттого, быть можетъ, жизнь его, и особенно послѣдняя ея половина, лишена была того блеска, которымъ окружены иногда научные дѣятели ниже его и по таланту, и по знанію, и по заслугамъ. Волна общественныхъ симпатій отхлынула въ сторону, противоположную той сферѣ, гдѣ вращалась мысль Буслаева, и онъ казался одинокъ. Въ Москвѣ его знали мало; а университетской молодежи о немъ совсѣмъ не напоминали ея руководители: Буслаева, говорятъ, забыли. Но если и не широка была его область воздѣйствія на общество, то тѣмъ глубже и интенсивнѣе было самое воздѣйствіе. Юбилей Буслаева показалъ ему, сколько онъ создалъ учениковъ, и сколько умѣлъ вызвать въ нихъ добрыхъ чувствъ. Цѣнили и любили его не за одну науку, не за одно мастерство преподаванія. Всѣхъ, кто имѣлъ съ нимъ дѣло, кто пользовался или совѣтами его, или просто довѣріемъ и расположеніемъ, привлекало къ нему обаяніе нравственной личности. А это обаяніе распространяется хотя не громко и не гласно, но на очень большой кругъ людей. Буслаева любили его ученики какъ человѣка, и эту любовь внушали новому поколѣнію. Вотъ одинъ примѣръ изъ многихъ: Буслаевъ на женскихъ курсахъ, существовавшихъ въ Москвѣ въ завѣдываніи профессора В. И. Герье, читалъ христіанское и средневѣковое искусство -- предметъ не особенно способный плѣнять и привлекать горячія головы. Тамъ у него было нѣсколько ученицъ, которыя и впослѣдствіи продолжали заниматься у Ѳ. И. по его коллекціямъ гравюръ, фотографій и т. п. Одна изъ нихъ, въ послѣдніе годы часто бывавшая у Ѳ. И., разсказывала, что, будучи еще въ одной изъ отдаленныхъ провинціальныхъ гимназій, она прониклась до благоговѣнія уваженіемъ къ имени и авторитету Буслаева. Какимъ образомъ? Со словъ своего учителя словесности. А тотъ даже не былъ самъ ученикомъ Буслаева! Своимъ ученицамъ въ женской гимназіи онъ разсказывалъ, что для него и его товарищей по Филологическому Институту въ Петербургѣ, личность Буслаева была окружена такимъ ореоломъ, что когда они узнавали о пріѣздѣ Ѳ. И. въ Петербургъ, они искали случая взглянуть на него хотя бы мимоходомъ. Однѣми заслугами по филологіи или археологіи такой ореолъ наврядъ ли создается.
А создался онъ въ ту эпоху, когда, будучи въ расцвѣтѣ силъ, Буслаевъ много занимался преподаваніемъ и непосредственно воздѣйствовалъ на молодежь. Съ той эпохи многіе на всю жизнь сохранили о немъ такое воспоминаніе, какое впослѣдствіи ободряло ихъ въ самыя трудныя, тяжелыя минуты. Такъ одна учительница пишетъ намъ, что въ 1866--67 году Буслаевъ давалъ уроки русскаго языка и словесности въ частномъ пансіонѣ, гдѣ она училась. "У насъ было такъ заведено, что успѣвающія по одному или нѣсколькимъ предметамъ могли въ теченіе года переходить въ старшій классъ по этимъ предметамъ, а по другимъ оставаться въ младшемъ. Къ урокамъ Буслаева замѣчалось такое тяготѣніе, что классъ его постоянно пополнялся новыми ученицами, спѣшившими справиться съ своимъ курсомъ, чтобы догнать старшій и пользоваться преподаваніемъ Буслаева, вызывавшимъ у всѣхъ громадный интересъ. Его пріемы были такъ новы, своеобразны и оживленны! И сайда Личность учителя производила въ учащихся необходимый подъемъ духа и стремленіе къ научному знанію. Трудно передать то уваженіе къ себѣ, чуть не поклоненіе, какое вызываетъ Ѳ. И. у всѣхъ въ пансіонѣ, и у начальницы, и у преподавателей, и у учительницъ, не говоря уже про воспитанницъ. Ради такого учителя, намъ не возбранялось готовиться въ его урокамъ, когда намъ вздумается, и мы выбирали ночное время. За работами по русскому и церковно-славянскому языку, по исторіи литературы, за чтеніемъ образцовъ и ихъ разборомъ, мы просиживали цѣлыя ночи. Предметъ могъ бы казаться очень сухимъ, еслибы учитель въ классѣ не давалъ намъ научныхъ, глубокихъ, а въ то же время простыхъ и понятныхъ объясненій. Серьезное, вдумчивое и мягкое слово было его особеннымъ талантомъ! Мы съ увлеченіемъ готовились въ его урокамъ. И эти внѣ-классныя работы нельзя не помянуть добрымъ словомъ: трудъ сообща, всѣмъ классомъ былъ и очень пріятенъ, и производителенъ; мы съ большою легкостью усвоивали грамматическія формы, русскія и церковнославянскія, и всѣ тѣ механическія знанія, которыя поддаются только усиліямъ памяти; мы учили даже то, что не было обязательно. Такъ, помню, какъ одна пансіонерка, дѣлая разборъ, поразила Ѳ. И. тѣмъ, что безъ запинки перечислила ему безконечное количество суффиксовъ, съ точнѣйшими обозначеніями оттѣнковъ и смысла каждаго въ словопроизводствѣ и именахъ. Послѣ исторической грамматики многіе даже тяжеловѣсные детальные разборы памятниковъ казались интересными и увлекали всѣхъ наравнѣ съ изученіемъ и болѣе близкихъ намъ произведеній народнаго творчества. И какъ же мы были счастливы, если получали отъ Ѳ. И. лестный отзывъ о нашихъ работахъ! Въ нихъ онъ цѣнилъ отчетливость и точность, вытекавшую, какъ онъ говорилъ, изъ внутренно-развивающихся побужденій и стремленій къ знанію. Вообще, дѣвушки, по его мнѣнію, чище умѣютъ говорить, красивѣе ставятъ слова и естественнѣе выбираютъ ихъ. По мѣрѣ пріобрѣтенія знанія, онѣ совершенствуются духовно, и это отражается на ихъ рѣчи. Ученицы, избиравшія педагогическое поприще, имѣли возможность болѣе другихъ оцѣнить вліяніе на нихъ такого гуманнаго педагога и идеальнаго представителя истинной науки, какимъ былъ Ѳ. И. Примѣръ и значеніе личности перваго наставника рѣдко принимается во вниманіе, когда разбирается наша учительская дѣятельность. А между тѣмъ этотъ личный примѣръ всегда отражается -- хорошо ли, дурно ли -- на характерѣ отношеній учащихъ съ учащимися. У Ѳ. И. можно было заимствовать только хорошее: его обширное образованіе, всегдашнее поощрительное спокойствіе и ровность духа, оживленіе и любовь въ дѣлу въ общей работѣ съ классомъ не могли не отразиться благодѣтельно на будущихъ учительницахъ и воспитательницахъ. Про одну изъ нихъ извѣстный московскій педагогъ, П. Б. Басистовъ, выразился однажды: "она ведетъ классъ неподражаемо -- какъ артистъ, мастерски владѣющій инструментомъ". Намъ, ея товаркамъ по занятіямъ у Ѳ. И., намъ-то было ясно, что она именно подражаетъ, быть можетъ и безсознательно, своему любимому учителю. Не только знанія, данныя намъ профессоромъ, и не только личный примѣръ его сослужили въ нашей жизни добрую службу, но и малѣйшія замѣчанія его, отзывы о лицахъ и событіяхъ, общія мысли его схватывались нами на лету и запоминались на всю жизнь. Въ затруднительныхъ обстоятельствахъ и личной судьбы, и общественныхъ событій, припоминались всегда его слова; и не привелось никогда усомниться въ томъ, что его устами говорила только истинная наука, правда и добро"...
"Всѣ нравственныя идеи,-- пишетъ самъ Ѳ. И. на первой страницѣ своихъ Историческихъ Очерковъ,-- для народа эпохи первобытной составляютъ его священное преданіе, великую народную старину, святой завѣтъ предковъ потомкамъ. Слово есть главное и самое естественное орудіе преданія. Еъ нему, какъ средоточію, сходятся всѣ тончайшія нити родной старины, все великое и святое, все, чѣмъ крѣпится нравственная жизнь народа"...
И для Буслаева слово, т.-е. наука о словѣ и искусство слова, было тѣмъ средоточіемъ, куда сводилось все великое и святое, все, чтд даетъ и отдѣльному человѣку, и обществу устойчивость и силу. Въ "словѣ" онъ чтилъ проявленіе того Духа Истины, вѣрою въ котораго проникнуто все міровоззрѣніе его -- гуманное, идеалистическое. Человѣкъ сороковыхъ годовъ по основамъ этого міровоззрѣнія -- Буслаевъ широтою словеснаго образованія своего сослужилъ великую службу русскому обществу. Его поэтическое чувство, въ пору расцвѣта его дѣятельности, открыло дія науки область народнаго творчества. А литературное дарованіе сдѣлало эту область доступною и большой публикѣ. Для читателей 60-хъ годовъ Историческіе Очерки Буслаева быіи откровеніемъ; тутъ и народъ, и литература предстали въ небываломъ освѣщеніи,-- лингвистъ-филологъ училъ любить поэзію и въ первобытномъ вѣрованіи, и въ первобытномъ безъискусственномъ вымыслѣ. Любовь же къ родной словесности Буслаевъ внушалъ самой личностью своею всѣмъ своимъ ученикамъ. Всѣ одинаково подпадали обаянію личности этого учителя. Обаянія не могли не чувствовать и тѣ, кто зналъ его только въ послѣдніе годы его жизни, такъ какъ онъ и въ старости проявлялъ всюду ту широту симпатій и то радушіе внанія, которыя такъ плодотворны были для русской литературы.
"Вѣстникъ Европы", NoNo 10, 1898