Гюбера воспитываютъ 2 женщины, мать и бабка, которыя, обѣ рано овдовѣвши, всѣ силы души кладутъ на обожаніе этого ребенка. Женщины эти -- рѣдкаго благородства и деликатности характера, утонченной до болѣзненности чувствительности и сердечности. Жизнь ихъ проходитъ въ небольшомъ замкнутомъ кругу и исключаетъ, какъ широкіе умственные интересы, такъ и живое общеніе съ современностью. Культъ семейныхъ преданій,-- отцы были офицеры наполеоновскихъ войнъ,-- набожность католичества, страхъ передъ жизнью при полномъ ея незнаніи и узость взглядовъ вмѣстѣ съ глубиною и исключительностью чувства, сосредоточеннаго на сынѣ,-- вотъ атмосфера, въ которой ростетъ Гюберъ. Это -- условія среды. Затѣмъ, наслѣдственные задатки: обѣ матери передали ему въ крови свою утонченную впечатлительность, воспитанную въ нихъ замкнутою жизнью и жизнью сердца; передали свою нравственность (un etre trop vibrant, говоритъ про него авторъ), свою нѣжность чувствъ, и наивную, довѣрчивую, страстную нѣжность. А со стороны отца онъ получилъ кровь храбрецовъ, гордость, мужество, рѣшимость человѣка не мысли, а дѣла. Образованіе дано ему очень тщательное, но домашнее: мать боялась школы, боялась его выпустить изъ-подъ своего вліянія. Карьеру онъ хотѣлъ выбрать отцовскую, но и этому воспротивилась материнская нѣжность: она пожелала, чтобы онъ занимался литературою, исторіею, завела ему библіотеку, роскошную обстановку и т. п. И Гюберъ спокойно жилъ, работая надъ историческимъ сочиненіемъ и выѣзжая въ свѣтъ; человѣкъ утонченныхъ манеръ, изящнаго воспитанія, онъ бывалъ въ томъ большомъ свѣтѣ, въ который имѣютъ доступъ люди или чиновные или финансисты, играющіе политическую роль, богатые иностранцы, знаменитости -- художники и писатели; свѣтъ, не похожій на тотъ замкнутый, усталый кружокъ, къ которому принадлежала его мать. Объ эгоизмѣ и о цинической грубости чувствъ и побужденій, скрытыхъ подъ оффиціальными или свѣтскими отношеніями, мальчикъ, воспитанный женщинами, не подозрѣвалъ, какъ не подозрѣвалъ онъ и о духѣ сомнѣнія, анализа, внесенномъ въ жизнь наукою. Не удивительно потому, что встрѣтясь съ Терезою де Совъ и полюбивъ ее, онъ не сталъ задумываться ни надъ своимъ чувствомъ, ни надъ ея характеромъ, а всецѣло, безъ разсудка отдался той страсти, на какую только было способно нѣжное нетронутое сердце.
Не менѣе подробно, чѣмъ Гюбера, характеризуетъ Бурже и его коварную обольстительницу. Тереза -- женщина не дурная, но испорченная. Она выше своей жизни, говоритъ Бурже. Есть въ ея жизни низкія стороны, но есть и хорошія. Какъ на Гюберѣ авторъ отмѣчаетъ вліяніе среды его воспитавшей и наслѣдственныя черты характера, въ общемъ образовавшія цѣльность его натуры; такъ наоборотъ въ Терезѣ анализъ указываетъ Бурже "многообразіе человѣческой личности" (la multiplicité de la personne humaine), т. e. массу непримиримыхъ противорѣчій, уживающихся въ одномъ человѣкѣ, въ силу того, что они получены путемъ наслѣдства, различныхъ воздѣйствій среды и т. п. Природа Терезы состоитъ главнымъ образомъ изъ энергіи физическаго темперамента, полученнаго отъ отца -- итальянца и изъ живости сердечныхъ чувствъ, данныхъ матерью. Горячая кровь и мечтательное сердце. Эта мечтательность, т. е. сила воображенія, направленная на чувство и, не удовлетворенная бездѣтнымъ замужествомъ, и заставила ее измѣнить въ первый разъ мужу. Два раза она сама обманывалась, наталкиваясь на эгоизмъ и грубость мужчины, пока въ страсти къ Гюберу обѣ стороны ея существа не нашли себѣ полное удовлетвореніе; этимъ глубокимъ, цѣльнымъ чувствомъ она думала возстановить себя. Но кровь отца взяла верхъ надъ чувствомъ и она, не переставая любить Гюбера, отдалась минутному влеченію къ самому пошлому, дюжинному Донъ Жуану. Не сама она, не вся она обманула довѣріе Гюбера, а нѣкоторая часть ея существа, (стр. 176 un être caché en elle, mais qui n'etait pas elle toute entière). Натура сильная, великодушная, она не знала интриги, мелкой, низкой лжи, утаиванья, она не оправдывалась передъ Гюберомъ и продолжала обожать его. Но эта любовь не возстановила падшей женщины, а молодого человѣка только деморализовала. Послѣ мученій ревности, опомнившись, онъ сталъ задумываться надъ главною причиною этой измѣны и когда опредѣлилъ ее какъ силу физическаго темперамента, то болѣзненно постигъ всю жестокость роковой загадки: въ немъ проснулась жалость къ слабой женщинѣ и христіанское понятіе отвѣтственности замѣнилось у него неяснымъ фатализмомъ; онъ понялъ неизбѣжное горе человѣка (l'inévitable misère humaine) т. е. его слабость передъ силами природы; а затѣмъ, въ сердцѣ его произошла метаморфоза: "я ни во что не вѣрю, ни на что не надѣюсь, ничего не люблю". Наконецъ, свиданіе съ нею, потеря собственнаго достоинства и сознаніе своей слабости передъ тѣми же силами природы, жертвою которыхъ была и она,-- отняли у него послѣднюю гордость и окончательно погубили всю его нравственную силу. Онъ утерялъ вѣру въ себя и въ людей; онъ сталъ, какъ многіе другіе: хотя мать съ прискорбіемъ думала, что воспитывала его не для того и не какъ другихъ, а въ немъ грубый, животный инстинктъ оказался сильнѣе всѣхъ нравственныхъ задатковъ, полученныхъ отъ природы и отъ воспитанія. Въ заключительныхъ строкахъ, гдѣ Бурже старается резюмировать мысль этой грустной повѣсти, но неясности этой мысли мы узнаемъ автора психологическихъ этюдовъ такъ же, какъ и по лиризму, которымъ замѣняется отвѣтъ на поставленный вопросъ. Вотъ эти строки: "Увы, это глубокая истина, что человѣкъ таковъ, какова его любовь", но любовь эта къ чему? откуда она? Вопросъ безъ отвѣта! и, какъ измѣна женщины, какъ слабость мужчины, какъ сама жизнь,-- жестокая, жестокая загадка!"
Это значитъ что любовь -- т. е. та любовь, которая выражается измѣною женщины и слабостью передъ нею мужчины -- начало стихійное. Это -- стремленіе къ жизни, къ ея продолженію; и оно также непонятно, какъ сама жизнь и какъ происхожденіе и назначеніе жизни. Это -- проявленіе роковой непостижимой силы природы и потому оно сильнѣе всѣхъ другихъ, какъ привитыхъ воспитаніемъ, такъ и наслѣдованныхъ чувствъ достоинства, самоуваженія, благородства и т. п. Стихійныя силы природы управляются законами, которые наука старается найти, опредѣлить и объяснить; проявленіе этихъ силъ и примѣненіе къ нимъ этихъ законовъ ученые указываютъ и въ человѣческой жизни. Эти-то, если не законы, то научныя гипотезы Бурже и старается иллюстрировать жизненнымъ фактомъ, разсказаннымъ въ "Жестокой загадкѣ". Онъ намѣревался показать какъ передъ роковою силою жизни, передъ загадочною природою слабъ оказывается и сильный молодой человѣкъ и какъ жестоко онъ страдаетъ отъ этой силы. И Тереза и Гюберъ -- жертвы этой силы, фатума, олицетвореннаго въ грубомъ животномъ инстинктѣ. Оба могли-бы быть счастливы взаимною горячею привязанностью; но врагъ ихъ -- въ нихъ-же самихъ и сильнѣе всего въ женщинѣ. Гюберъ одаренъ и богатымъ сердцемъ, и силою характера -- кровь храбрецовъ, людей дѣла, а не мысли, течетъ въ въ его жилахъ; но ничто не спасаетъ его отъ нравственнаго паденія: грубый, животный инстинктъ все превозмогаетъ. И Тереза горячо, искренно его любитъ, но тотъ-же инстинктъ убиваетъ и ея чувство, дѣлая ее неспособною быть ему вѣрною. Необузданная стихія губитъ ихъ счастье. И жертвы этой стихіи такъ жестоко страдаютъ, что вызываютъ въ авторѣ самое горячее участіе и состраданіе. Замѣтимъ мимоходомъ, что состраданіе къ Терезѣ, какъ къ жертвѣ собственнаго темперамента, Бурже приписываетъ и такъ сильно отъ нея пострадавшему Гюберу, что ничуть не вяжется съ его цѣльнымъ незнающимъ анализа умомъ и, наоборотъ, очень естественно въ чувствительномъ пессимистически-настроенномъ Бурже. Человѣчество, безпомощное, будто-бы, передъ всесильною стихіею, достойно жалости. Правы, слѣдовательно, отрицатели прогресса: человѣкъ умножаетъ свои потребности и тѣмъ дѣлаетъ себя только несчастнѣе, потому что сила природная для ихъ удовлетворенія не увеличивается, а развиваясь мы только осложняемъ наше существованіе. Развѣ Гюберъ и Тереза, не смотря на высокую степень ихъ окружающей культуры, далеко ушли отъ первобытныхъ дикарей? Они также безпомощны передъ роковою силою природы, какъ дикари, но гораздо несчастнѣе. Причина ихъ страданій -- нравственное паденіе, а оно въ самой основѣ жизни. Не значитъ-ли это, что любовь, какъ начало, созидающее жизнь, и женщина, какъ воплощеніе этого начала, образуютъ съ тѣмъ вмѣстѣ и силу губительную, т. е. любовь, служащая къ продолженію рода, служитъ и разрушенію жизни.
Подобному толкованію этотъ романъ поддается, конечно, не безъ натяжки. И самъ Бурже этихъ пессимистическихъ мыслей такъ отчетливо не формулируетъ: о нихъ можно догадываться по общему тону его и по нѣкоторымъ лирическимъ эпизодамъ: такъ горестно онъ констатируетъ жестокость роковой стихіи и такъ горячо соболѣзнуетъ ея жертвамъ! А между тѣмъ фактическія данныя его разсказа не только идутъ въ разрѣзъ съ этими мыслями, но служатъ имъ даже опроверженіемъ. Отсюда то отсутствіе цѣльности въ романѣ, которое и вызвало до нѣкоторой степени недоумѣніе критики. Читатель изъ подробнаго анализа характеровъ готовъ вывести одно, а авторъ, какъ будто подсказываетъ другое: впечатлѣніе получается двойственное, противорѣчивое.
Дѣйствительно. Можно-ли отрицать, что слабость человѣческая достойна жалости и несчастные заслуживаютъ состраданія? Но неужели человѣкъ такъ уже безпомощенъ? Неужели тотъ фатумъ, отъ котораго онъ страдаетъ, всесиленъ и борьба съ нимъ невозможна? Если Гюберъ и Тереза -- жертвы этого фатума, то не потому-ли только, что они съ этою стихіею и не пробовали бороться? Порочнымъ влеченіямъ свѣтской женщины въ безцѣльной праздной жизни ея не противодѣйствовало ничто: она измѣняла мужу изъ любопытства, отъ скуки. Сердцемъ и фантазіею ея ничто не управляло: нравственнаго сознанія не существовало, воля бездѣйствовала. Та сила, которою человѣкъ борется противъ фатума, называемаго порокомъ, сила воли бездѣйствуетъ и въ Гюберѣ: онъ одаренъ богатымъ сердцемъ, приписывается ему и сильный мужественный характеръ, доставшійся по наслѣдству отъ храбрецовъ. Но примѣненія этой силы мы не видимъ; мы видимъ только, какъ плохо онъ вооруженъ для борьбы съ самимъ собою и знаніемъ и волею. Не фатумъ, не роковая сила жизни велика, а мелки и слабы тѣ характеры, которые авторъ подчиняетъ стихіи. Правда, что они оба несчастны и особенно несчастенъ Гюберъ тѣмъ, что не удовлетворяетъ собственнымъ требованіямъ отъ самого себя. Правда, что развитая цивилизація увеличиваетъ эти требованія и осложняетъ жизнь: и Гюберу вѣковая цивилизація внушила тѣ нравственныя потребности, которыхъ не зналъ первобытный дикарь; потому онъ и несчастнѣе дикаря. Но виновато въ томъ не человѣчество, не цивилизація, расширяющая взгляды и потребности людей, а та индивидуальность, которая неравномѣрно развиваетъ свои силы, т. е. въ которой воля, какъ сила нравственная, слабѣе умственной, слабѣе сознанія; та индивидуальность, которая въ общемъ своемъ развитіи отстаетъ отъ широкаго, всесторонняго развитія цивилизаціи. Можно-ли потому сказать, что Тереза и Гюберъ, эти жертвы жестокой загадки стоятъ на высотѣ культуры? Она -- свѣтская женщина, получившая отъ культуры одинъ только внѣшній лоскъ, а онъ -- воспитанный вдали отъ жизни и получившій для своего времени такое неполное образованіе,-- могутъ-ли они назваться носителями развитой цивилизаціи? Не развитіе ихъ виновато въ ихъ паденіи, а напротивъ, недостатокъ, неполнота развитія, т. е. горячность, сила чувства, не уравновѣшенныя сознаніемъ и волею. Такимъ образомъ, пессимистическій тонъ и заключеніе повѣсти оказываются ничуть изъ нея не вытекающими; а умиленіе автора передъ жестокою, загадочною силою жизни и передъ слабостью подавляемаго ею человѣка, было-бы совершенно непонятно, если-бы мы не знали Бурже, какъ автора психологическихъ очерковъ. Только зная направленіе его не всегда ясной мысли, можно догадаться, что онъ хотѣлъ сказать своею "Жестокою загадкою"; хотѣлъ сказать,-- а сказалъ онъ нѣчто совершенно иное.
Обыкновенный читатель, который не стоитъ на "научной" точкѣ зрѣнія Бурже и не вѣритъ потому въ формализмъ, во всемогущую силу рока,-- ее къ тому же въ романѣ и не видно,-- не удовольствуется, какъ Бурже, однимъ чувствомъ состраданія, а спроситъ себя: если эти люди несчастны, то кто-же виноватъ въ ихъ несчастьи? Читатель наврядъ-ли обвинитъ безличный рокъ или таинственную силу жизни; скорѣе онъ увидитъ изъ романа, что сами же они и виноваты. Гюберъ несчастенъ, но онъ и виноватъ; онъ преступаетъ нравственный законъ, преступаетъ его сознательно и это сознаніе и дѣлаетъ его несчастнымъ. На сколько онъ это сознаетъ, авторъ не показываетъ, нельзя потому и судить, на сколько онъ несчастенъ. Вообще, понятіе нравственнаго закона въ этой книгѣ нашего моралиста отсутствуетъ совершенно. Несчастнѣе всѣхъ несомнѣнно -- мать Гюбера. Но, какъ не жаль прекрасную благородную женщину, а слѣдуетъ сказать, что она своею любовью и своимъ воспитаніемъ содѣйствовала его нравственному паденію. Виновата мать и ея друзья тѣмъ, что при узости и отсталости взглядовъ развили въ мальчикѣ однѣ сердечныя стороны характера, не дали ему правильнаго знакомства съ жизнью и не воспитали той силы, которая можетъ устоять противъ соблазновъ и искушеній. Если читатель не осудитъ и мать --: бѣдная женщина, такъ слѣпо любившая сына, не вѣдала, что творила,-- то во всякомъ случаѣ отнесется къ ней съ большимъ состраданіемъ, чѣмъ къ Терезѣ. Что же касается до вопроса о роковой силѣ природы и о силѣ женскаго вѣроломства, то отъ этой постановки его у Бурже онъ не приблизится къ рѣшенію. Какъ вопросъ о происхожденіи и назначеніи жизни, какъ всѣ подобные вопросы, онъ рѣшается не умомъ, не наукою: отвѣтъ на негО найденъ давно -- нравственнымъ чувствомъ человѣчества.
IX.
Гораздо яснѣе сказались намѣренія Бурже во второмъ его романѣ, въ "Преступленіи противъ любви" (Un crime d'amour -- 1886). Если уже въ "Жестокой загадкѣ" Бурже изображаетъ какъ преступается нравственный законъ и какъ оттого страдаютъ герои, то представленіе объ этомъ законѣ получается очень неясное, потому что автору хочется видѣть въ своихъ герояхъ -- жертвъ загадочнаго рока. При такомъ фатализмѣ не можетъ быть рѣчи о долгѣ и отвѣтственности, или о нравственномъ законѣ и его нарушеніи. Въ "Преступленіи противъ любви" -- наоборотъ: герои жестоко наказываются послѣдствіями своихъ поступковъ и выносятъ изъ этихъ страданій если не ясное сознаніе того нравственнаго закона, который они нарушили, то -- нѣкоторую потребность въ этомъ законѣ. Эта потребность выростаетъ въ душѣ ни во что невѣрующаго человѣка, воспитаннаго на отрицательныхъ доктринахъ научнаго фатализма и очень подробно выясняется авторомъ въ послѣдней главѣ романа. Мы видимъ тутъ человѣка, задавленнаго тяжестью своего преступленія, т. е. угрызеніями той совѣсти, которой не признаетъ его умъ; онъ ищетъ выхода изъ своего пессимизма и разрѣшаетъ свои сомнѣнія мистическимъ признаніемъ Бога-Огца. Правда, признаніе это является только порывомъ, не замѣняющимъ настоящей вѣры, но за то изъ этихъ мученій, исканій и сомнѣній онъ выноситъ новое для себя чувство, которому онъ даетъ громкое имя религіи. Уже по этому одному можно судить, что романъ этотъ представляетъ собою шагъ впередъ въ развитіи писателя, какъ будто переходъ отъ колебаній скептика къ болѣе или менѣе опредѣленному міросозерцанію. А опредѣленность мысли съ выгодной стороны отразилась и на цѣломъ романѣ. Вообще "Преступленіе противъ любви" могло-бы считаться однимъ изъ лучшихъ произведеній Бурже, какъ вещь наиболѣе цѣльная и выдержанная, если-бы не та откровенность описаній (certaine audace de peintures -- называетъ это самъ авторъ), которая невозможна ни въ какой литературѣ кромѣ французской. Тутъ авторъ не останавливается ни передъ какими деталями, чтобы дать подробную картину настроеній, переживаемыхъ дѣйствующими лицами. А такъ какъ рѣчь идетъ о преступленіи, то эта излишняя правдивость и якобы научная точность только оскорбляютъ нравственное чувство читателя,-- разумѣется того, который ищетъ въ романѣ поэзіи и мысли,-- и, мало того, даже заслоняютъ собою мысль и намѣренія моралиста. Впрочемъ, подобнымъ избыткомъ детальности грѣшатъ почти всѣ произведенія Бурже, особенно первыя.
Фабула этого романа такъ же несложна и дѣйствующія лица такъ же немногочисленны какъ и въ "Жестокой Загадкѣ". Вышедши замужъ безъ любви, красивая и изящная Эденъ Шазель не понимала сдержанной глубоко любящей натуры своего мужа, влюбилась въ бар. де-Керна, его друга и товарища по школѣ и видѣла въ этой любви то необыкновенное высокое чувство, которымъ все очищается и оправдывается. Она вся отдалась этому чувству и не задумалась бы бросить мужа, если бы у нихъ не было сына. Герой ея романа бар. де-Кернъ, центральная фигура романа очень тщательно разработанная авторомъ. Въ немъ Бурже намѣревался изобразить новый типъ "героя нашего времени" человѣка, какъ говорилось встарину "разочарованнаго" -- une sorte "d'enfant du siècle" называетъ онъ его, напоминая извѣстный романъ А. Мюссе. Онъ приписываетъ ему глубокую тоску, неудовлетворенность жизнью и объясняетъ эту тоску неспособностью его сердца къ живымъ чувствамъ любви и вѣры. Это неумѣнье вѣрить и любить Бурже считаетъ, какъ мы знаемъ, главною причиною пессимизма; и бар. де-Кернъ является у него выразителемъ современнаго мрачнаго настроенія, или -- говоря точнѣе -- иллюстраціею къ тѣмъ мыслямъ о пессимизмѣ, которыя Бурже высказывалъ въ "Очеркахъ Современной Психологіи. Тогда онъ приписывалъ главнымъ образомъ наукѣ изсушающее вліяніе на сердце человѣческое. Онъ указывалъ, какъ анализъ, научный взглядъ на жизнь и женщину уничтожаетъ истинное глубокое чувство любви точно такъ же какъ уничтожаетъ онъ духовное начало нравственности, ту вѣру, на которой зиждется душевная жизнь человѣка. Онъ указывалъ и на условія общественной жизни, содѣйствующія изсушенію сердца: съ одной стороны, на развращенность Парижа, изобиліе удовольствій и легкость нравовъ,-- а съ другой -- на тяжесть соціальной борьбы. Впрочемъ этого послѣдняго условія, т. е. борьбы за кусокъ хлѣба не знаютъ герои романовъ Бурже; а бар. де-Кернъ и отъ науки довольно далекъ, хотя научныя доктрины и имѣли вліяніе на складъ его мысли; главнымъ же образомъ изсушила его среда, свѣтскіе нравы и побѣды надъ женскими сердцами: какъ Онѣгины и Печорины и этотъ "герой нашего времени" занятъ исключительно любовными похожденіями.-- Конечно, Бурже писатель не такой крупной величины, чтобы создать какъ Пушкинъ или Лермонтовъ живой художественный типъ, воплощающій главное настроеніе эпохи. Тѣмъ не менѣе, вглядимся поближе въ физіономію этого героя: въ немъ самъ Бурже высказался такъ же откровенно какъ и въ "Очеркахъ совр. психологіи" и въ личныхъ своихъ взглядахъ непроизвольно отразилъ смутное настроеніе своего времени. А какъ литературный типъ, т. е. какъ художественное созданіе, его enfant du siècle наврядъ ли выдержитъ критику.
Внѣшность барона де-Керна очень изящна; вся фигура его носитъ на себѣ слѣды физическихъ упражненій, того спорта, который вмѣстѣ съ заботами о туалетѣ и удовольствіяхъ наполняетъ жизнь свѣтской молодежи. Труда изъ-за хлѣба богатая молодежь, не знаетъ, а отъ общественной службы ее избавляютъ политическія убѣжденія, иногда фиктивныя, иногда искреннія когда наслѣдуются съ титуломъ и именемъ. Бар. де-Кернъ, не смотря на пустоту своего образа жизни человѣкъ умный; а грустная, горькая улыбка его вмѣстѣ съ острымъ, проницательнымъ взглядомъ говоритъ, что жизнь его состоитъ не изъ однихъ радостей. Онъ выросъ сиротою, внѣ семьи и вынесъ самыя жалкія, непріятныя впечатлѣнія изъ того пансіона, гдѣ преждевременные пороки подростковъ и мальчиковъ загрязнили его воображеніе всякими непристойностями. Какъ только онъ получилъ свое независимое состояніе, онъ устроилъ жизнь по прихоти фантазіи, а фантазія эта направилась прежде всего на "науку страсти нѣжной". И наука эта далась легко.-- Съ настроеніемъ своего героя и его умственнымъ складомъ Бурже знакомитъ насъ посредствомъ дневника, который ведется имъ съ 1871 года и открывается описаніемъ его чувствъ во время коммуны. Онъ еще въ коллежѣ: надъ Парижемъ стоитъ несмолкаемый трескъ перестрѣлки, а юноша съ горькимъ смѣхомъ вспоминаетъ послѣдній урокъ философіи, гдѣ говорилось о прогрессѣ. Дѣйствительность жестоко опровергала прекрасныя теоріи и громкія фразы. Буря миновала; школьники опять за уроками; юноша перелистываетъ книгу оффиціальной метафизики съ полнымъ къ ней презрѣніемъ: такъ рѣзко мысли о безсмертіи души, объ интуитивномъ разумѣ, о нравственной свободѣ, о смягченіи нравовъ и т. п. расходятся съ впечатлѣніями, вынесенными изъ жизни. Невольно вспоминаются картины, видѣнныя тутъ же рядомъ: множество труповъ съ босыми ногами -- обувь украдена, съ разбитыми черепами -- ихъ убивали ружейными прикладами; лужи крови, зарево пожаровъ... картины иллюстрирующія не теорію цивилизаціи, смягчающей нравы, а извѣстное изреченіе: homo homini lupior lupis, T. e. человѣкъ относится къ человѣку, какъ волкъ къ волку.-- Проходитъ 10 лѣтъ послѣ коммуны. Бурже заставляетъ молодаго человѣка перечитывать дневникъ и слѣдующимъ образомъ объяснять складъ своего характера:-- Крайнее развитіе воображенія притупляло въ немъ чувствительность, т. е. непосредственное сердечное чувство; притупляло потому, что заранѣе создавало представленія и образы не согласные или противорѣчившіе дѣйствительности, такъ что казалось, что дѣйствительность обманывала его; онъ заранѣе, напримѣръ, готовился къ извѣстнымъ чувствамъ, ожидалъ извѣстныхъ настроеній, мыслью переживалъ ихъ; а потомъ въ дѣйствительности не испытывалъ ихъ: онъ видѣлъ тутъ обманъ, помнилъ его и -- не довѣрялъ ничему!-- Напомню читателю что это ощущеніе обмана, скрытаго въ жизни, разлада между ожидаемымъ и переживаемымъ, ощущеніе неудовлетворительности и тоски, которое возникаетъ въ душѣ при избыткѣ воображенія, соединеннаго съ силою анализа, ощущеніе это Бурже указывалъ уже, характеризуя Флобера и его героевъ; онъ видѣлъ въ этомъ вліяніе чрезмѣрной умственной жизни, зло, порождаемое наукою и образованіемъ. У бар. де-Керна это свойство -- избытокъ фантазіи при анализѣ -- было прирожденное, и происходившее отсюда недовѣріе къ жизни и людямъ составляло главную основу всей его нравственной жизни. Поддерживалось это недовѣріе и обстоятельствами: сперва отсутствіе родительской любви и ласки и дурное обращеніе съ нимъ опекуна поставили его въ непріязненныя отношенія къ людямъ; а затѣмъ коллежъ и литература, загрязнившіе его воображеніе, и наконецъ, жестокости коммуны -- показали ему всю суть, какъ онъ думалъ, человѣческой жизни,-- политическія же интриги послѣдующихъ годовъ -- суть жизни государственной. Такимъ образомъ, условія личной жизни и наблюденія надъ общественной средою не дали сложиться въ душѣ юноши ни твердой вѣрѣ, ни цѣльнымъ убѣжденіямъ: зло человѣческой природы, игра грубыхъ эгоистическихъ аппетитовъ, не мирившіяся съ теоріями прогресса, и обнаружившіяся во время общественнаго бѣдствія, какъ завершеніе 2-ой имперіи, показали ему въ человѣческой жизни примѣненіе однихъ "зоологическихъ" принциповъ: homo homini lupior lupis, право сильнаго въ борьбѣ за существованіе и т. п.-- "Мнѣ нужно было привязаться къ какой нибудь великой идеѣ, но какой?" спрашиваетъ себя де-Кернъ и не находитъ. "Артистическая каррьера? но тамъ надо быть геніемъ или ничѣмъ!" -- Другими словами, любви къ этому призванію, вѣры въ искусство онъ не имѣлъ; еслибы сознавалъ въ себѣ талантъ, то видѣлъ бы въ немъ удовлетвореніе тщеславія и честолюбія, т. е. импульсовъ эгоистическихъ.-- "Служить? къ чему? и безъ него чиновниковъ довольно"! Объ идеалѣ общественномъ -- не можетъ быть рѣчи; остается область личныхъ чувствъ -- любовь. Къ этому онъ менѣе всего равнодушенъ, но и здѣсь удовлетворенія не находитъ. Побѣды надъ женскими сердцами давали пищу его воображенію, развитому путешествіями и знакомствомъ съ искусствами и литературами, изощряли его вкусъ диллетанта, но жизни наполнить не могли, счастья ему не давали. Потому, во-первыхъ, что онъ скоро замѣтилъ однообразіе этихъ похожденій: какой бы романъ онъ ни затѣвалъ, онъ заранѣе зналъ, чѣмъ онъ кончится,-- такъ въ сущности всѣ поцалуи похожи одинъ на другой. А во-вторыхъ, для счастья хотя бы и непродолжительнаго, нужно полное довѣріе, то умѣнье отдаваться чувству, котораго у де-Керна не было. Одаренный сильною критикою, самоанализомъ, онъ отлично сознавалъ въ себѣ это неумѣнье; Приписывалъ его силѣ своего анализа, заглушавшаго непосредственное чувство; понималъ, что его любовь не можетъ дать душѣ того полнаго удовлетворенія, того блаженства, которое онъ иногда видалъ на лицѣ горячо его любившихъ женщинъ; и выносилъ изъ своихъ побѣдъ только горечь и сознаніе ихъ ненужности и безполезности. Изо всѣхъ женщинъ, которыхъ соблазнялъ этотъ Донъ-Жуанъ, ни одна не дала ему того счастья, какого онъ искалъ въ жизни.-- Счастье въ самозабвеніи, въ нѣжности, въ беззавѣтномъ увлеченіи; а такихъ чувствъ не знаетъ бар. де-Кернъ: ихъ вполнѣ парализуетъ ясность его ума -- анализа -- и его недовѣріе къ людямъ. Онъ ни во что не вѣрилъ, а тѣмъ менѣе -- въ женскую любовь. Его успѣхи научили его презирать ее: ему такъ много лгали и самъ онъ такъ часто обманывалъ, что для него не существовало тѣхъ романическихъ иллюзій, которыми женщины прикрываютъ иногда свою безнравственность. Онъ не только не вѣритъ въ людей, но даже не можетъ негодовать на ихъ ложь и обманъ. Для него жизнь человѣческая складывается по опредѣленнымъ законамъ, въ силу которыхъ человѣкъ представляется ему новымъ часовымъ механизмомъ. Механизмъ этотъ воображаетъ себя самовольнымъ двигателемъ своихъ стрѣлокъ, потому только, что наблюдаетъ ихъ движеніе; а между тѣмъ сила имъ управляющая не поддается его волѣ. И онъ вмѣсто того, чтобы наслаждаться своею дѣятельностью, занимается разсматриваньемъ своихъ составныхъ частей. Если это разсматриванье ни къ чему не приводитъ,-- а къ чему можетъ привести анализъ, когда въ немъ нѣтъ цѣли, нѣтъ смысла?-- то легче жить, отдаваясь движеніямъ этого механизма, преслѣдуя въ жизни одно наслажденье. Наслажденье безъ всякихъ запросовъ ума и сердца только и даетъ удовлетвореніе; оно одно не обманываетъ; но за то оно кратковременно какъ опьяненіе, также однообразно и вызываетъ скуку и тоску. Вотъ почему въ жизнь молодаго человѣка закрался тяжелый сплинъ, заглушаемый выѣздами, обѣдами, ужинами, свиданьями... въ немъ все чаще появляется чувство сожалѣнія къ самому себѣ, пессимистическое сознаніе обмана, скрытаго въ жизни. Это-то и придавало его физіономіи то горестное выраженіе, которое сперва заинтересовало Эленъ Шазель, а затѣмъ вызвало ея состраданіе и горячую привязанность.