Бурже самъ подводитъ итоги дневнику своего героя: сухость сердца (aridité morale), внутренній нигилизмъ т. е. отрицаніе всякаго смысла и цѣли жизни; изсушающій анализъ, который онъ любитъ и въ литературѣ; острая мизантропія и въ заключеніе страшная пустота и скука, которая обманывается удовольствіями. Мнѣ кажется очень яснымъ, что въ этой характеристикѣ Бурже вкратцѣ изложилъ тѣ взгляды свои на современное ему поколѣніе, которые онъ развивалъ въ психологическихъ очеркахъ. На сродство бар. де Керна съ Флоберовскими героями уже было указано; сознательно относиться къ жизни онъ начинаетъ во время войны и коммуны; слѣдовательно родился онъ и воспитался во второй имперіи. Этого воспитанія Бурже коснулся говоря о Дюма; а говоря о Тэнѣ, коснулся общественной среды этого времени и недостатка въ ней идеаловъ. Отсутствіе общественнаго идеала -- преобладаніе грубо-матеріальныхъ интересовъ, борьба эгоистическихъ аппетитовъ, стремленіе къ наживѣ -- завершились страшнымъ бѣдствіемъ, вызвавшимъ въ молодыхъ умахъ отрицательное отношеніе къ жизни и людямъ. Такая же несостоятельность оказалась и въ нравственномъ идеалѣ: то, что проповѣдывалось съ оффиціальной каѳедры, не создавало сильныхъ убѣжденій, а напротивъ только подрывало вѣру. А наука, достигшая въ это время высокаго значенія, благодаря своимъ точнымъ методамъ, давала этому невѣрію теоретическую основу; Бурже указывалъ на это въ этюдѣ о Тэнѣ; у бар. де Керна, какъ у человѣка свѣтскаго, поверхностно-образованнаго, доктрина научнаго детерминизма вырабатывается въ отрицаніе воли и въ фаталистически-механическую теорію жизни, въ которой эгоистическое наслажденіе являетя главнымъ двигателемъ человѣка. Вмѣстѣ съ этимъ и литература -- Бодлэра, Флобера, Стендаля -- не только загрязнила воображеніе, но и развило въ бар. де Кернѣ, какъ и во всемъ его поколѣніи, тотъ безплодный анализъ, который подрываетъ всякое живое, непосредственное чувство. Все это вмѣстѣ взятое -- эти источники пессимизма, дѣлаютъ изъ "героя нашего времени" человѣка но умѣющаго ни любить, ни вѣрить,-- эгоиста глубоко несчастнаго.
Такимъ полюбила его Эленъ Шазель. Эта любовь и вызванныя ею страданія заставили его глубже взглянуть на жизнь и иначе понять человѣческія отношенія. Вотъ какъ это произошло. Любовь ихъ началась съ того недовѣрія, которое составляло основу его нравственной жизни: еще до знакомства съ нею онъ услыхалъ грязную сплетню, пущенную про нея отвергнутымъ поклонникомъ; невполнѣ повѣрилъ сплетнѣ, но недовѣрчиво отнесся и къ молодой женщинѣ; а такъ какъ она была красива и привлекательна, то онъ началъ съ нею ту игру въ чувство, на которую довѣрчивая неопытная женщина отвѣтила глубокою любовью. Видя въ немъ недовольство жизнью и объясняя его испытанною раньше неудачною любовью, она такъ горячо жалѣла его, что ни передъ чѣмъ не остановилась, чтобы видѣть его счастливымъ и довольнымъ. А онъ легкость, съ которою ему далась побѣда, цѣльность того чувства, которому Эленъ пожертвовала честью своей семьи, не затруднился приписаться опытности и развращенности и относилъ къ ея кокетству всѣ проявленія самой неподдѣльной нѣжности. Естественно, что счастье такой любви не могло быть продолжительно: преступивши всѣ преграды, чтобы дать счастье любимому человѣку, Эленъ скоро стала замѣчать, что счастья она не даетъ ему; то горестное выраженіе, которое ей такъ тяжело было видѣть на его лицѣ, не переставало появляться не смотря на всю ея любовь. Мало того, она чувствовала эгоизмъ и цинизмъ его, хотя и не знала еще, что онъ нисколько не вѣритъ въ ея чувство и смотритъ на ихъ любовь, какъ на прихоть фантазіи, на комедію, гдѣ оба исполнителя играютъ привычныя роли. Конецъ этимъ отношеніямъ положилъ мужъ. Заподозривши жену и лучшаго друга своего, онъ не рѣшился на объясненія съ Эленъ, передъ которою благоговѣлъ, а отправился къ де-Керну и со всею прямотою, искренностью и простодушіемъ разсказалъ ему о своихъ страданіяхъ. Онъ объяснилъ ему, какъ онъ горячо любитъ жену и сына, какъ съ дѣтскихъ лѣтъ обожаетъ друга и какъ жестоко мучится тѣмъ, что долженъ сомнѣваться въ своихъ единственныхъ привязанностяхъ. Да онъ бы и не сталъ мѣшать ихъ счастью, онъ бы удалился, хотя бы и умеръ отъ того. Горе его было такъ неподдѣльно, что и въ пріятелѣ его шевельнулась совѣсть: де-Кернъ заглянулъ въ живую душу человѣка и передъ цѣльностью его чувства, передъ искренностью его страданій -- сомнѣнія и недовѣрія быть не могло. Въ немъ смолкли и тѣ софизмы, которыми онъ обыкновенно успокаивалъ совѣсть: не я, такъ другой! говаривалъ онъ себѣ, соблазняя женщину и ссылаясь на ея природную слабость. Тутъ дѣло не о женщинѣ, а о такомъ же мужчинѣ, какъ самъ онъ; и о его незаслуженныхъ страданіяхъ, причиною которыхъ былъ онъ, де-Кернъ. Благородство и великодушіе этого слѣпо ему довѣрявшаго человѣка унижало его въ собственныхъ глазахъ: Альфредъ могъ прямо и открыто говорить ему о себѣ, а онъ съ дѣтскихъ лѣтъ свысока смотрѣвшій на Альфреда, долженъ былъ теперь обманывать его горячую дружбу, долженъ былъ лгать, чтобы его успокоить и спасти Эленъ!
Съ этого свиданія начинается переворотъ въ душѣ нашего героя. Онъ сталъ разбирать себя, сравнивая себя съ Альфредомъ и унизительная роль, которую онъ игралъ, выслушивая его признанія, оскорбляла его самолюбіе и тщеславіе. Кромѣ того, признанія эти навели его на мысли и чувства, которыхъ онъ до сихъ поръ не зналъ. Онъ открылъ, что въ человѣкѣ есть сердце и что, нарушая жизнь этого сердца, мы причиняемъ человѣку жестокую боль. Видъ страданіи Альфреда непроизвольныхъ какъ физическія страданія, этотъ воиль сердца хваталъ за душу какъ стонъ раздавленнаго на мостовой человѣка; встрѣча лицомъ къ лицу съ неприкрашенною правдою души человѣческой, выраженія тѣхъ чувствъ, которыя стоитъ выше анализа, внѣ сомнѣнія,-- болѣзненно отозвались въ душѣ де-Керна. Онъ не былъ совершенно бездушнымъ эгоистомъ: онъ былъ только обездушенъ воспитаніемъ, литературою и свѣтскою средою. Отъ природы онъ былъ надѣленъ сильною критикою, сокращавшею область его непосредственнаго чувства; въ литературѣ находилъ поддержку этимъ аналитическимъ способностямъ ума; живыхъ неподдѣльныхъ чувствъ не встрѣчалъ и въ той условной искусственной сферѣ жизни, въ въ которой вращался. Лицемѣріе этой сферы и диллетантизмъ его натуры, т. е. игра чувствами, работа фантазіи тамъ, гдѣ натуры непосредственныя любятъ, радуются, негодуютъ и страдаютъ,-- обездушили молодого человѣка, видѣвшаго всюду одну ложь. И вотъ теперь Альфредъ воплемъ сердца оскорбленнаго въ лучшихъ проявленіяхъ, указалъ этому утонченному эгоисту на чувства такъ же неотъемлемо присущія человѣку, какъ присущи его физическому организму голодъ и жажда. Видя страданія Альфреда, которыхъ онъ былъ виною, онъ инстинктивно понялъ, что долженъ прекратить ихъ. И такъ состраданіе пробудило совѣсть въ де-Кернѣ -- какъ же какъ не состраданіемъ назвать тотъ отзвукъ, который будитъ въ насъ видъ физическихъ или нравственныхъ мученій человѣка.
Относительно чувства Эленъ къ нему онъ былъ такъ же слѣпъ, какъ относительно дружбы ея мужа; потому при первомъ же свиданіи онъ рѣшительно и коротко объявилъ ей, что они должны разстаться: онъ не можетъ дольше обманывать друга, всей привязанности котораго онъ до сихъ поръ не подозрѣвалъ. Ее это ошеломило: обманывала же она, все принося въ жертву де-Керну. На это получила въ отвѣтъ, что она не для него только измѣняла мужу и напоминаніе грязной сплетни. Тутъ она разомъ поняла, что онъ никогда не любилъ ее, не вѣрилъ ей, не зналъ цѣны ея чувству, что счастье, о которомъ она мечтала, было несбыточною иллюзіею. Ударъ былъ такъ силенъ, что она не могла говорить -- ей оставалось только бѣжать его присутствія. А онъ -- радовался, что дѣло обошлось такъ скоро и благополучно. Эленъ была совсѣмъ разбита этимъ горемъ: вся любовь ея, съ безуміемъ, нѣжностью, высотою порывовъ,-- любовь, за которую ее не мучила совѣсть, ибо она видѣла въ ней великодушное самопожертвованіе,-- вся жизнь, сосредоточенная въ этой любви, оказалась теперь втоптанною въ грязь. Тотъ, кому она всѣмъ жертвовала никогда не любилъ, не понималъ, не уважалъ ее! Жестокая, злая неправда! Деморализованная такою несправедливостью Эленъ приходитъ въ ожесточеніе, въ отчаяніе, теряетъ всякое уваженіе къ себѣ; встрѣтясь съ тѣмъ офицеромъ, имя котораго служило для де-Керна обвиненіемъ ея, она держитъ себя съ нимъ какъ совсѣмъ погибшая женщина. И тотчасъ же бросается къ де-Керну, чтобы разсказать ему о своемъ позорѣ, и тѣмъ убѣдить его въ своей искренности и правдивости: прежде онъ не вѣрилъ, теперь долженъ будетъ повѣрить, что не лгала она и раньше!
Это свиданіе его съ нею неизгладимо запечатлѣвается въ душѣ де-Керна. Ея циническая откровенность, стоны и вопли, въ которыхъ выливалось ея отчаянное, непоправимое горе, эти жалобы изстрадавшагося, разбитаго сердца -- вызываютъ въ немъ чувства сперва чисто-физическаго состраданія. То "неотразимое ощущеніе страдающаго человѣчества", которое онъ испытывалъ въ свиданіи съ Альфредомъ, теперь при видѣ Эленъ овладѣвало имъ еще сильнѣе. Вмѣстѣ съ тѣмъ въ душѣ возникаетъ ужасъ передъ непоправимымъ оскверненіемъ, вызваннымъ его несправедливостью, и -- сознаніе собственной вины. Это онъ своимъ эгоизмомъ и недовѣріемъ довелъ хорошую, честную, хотя и безразсудно заблуждавшуюся женщину до грязнаго, безсмысленнаго разврата. Куда дѣвалось его равнодушіе и отрицаніе? Сомнѣваться нельзя было: въ неподдѣльности предсмертной агоніи можно-ли сомнѣваться? а передъ нимъ погибала женская душа. Выплакавши свое горе, она ушла, не лишила себя жизни, какъ онъ того боялся; а онъ, чтобы поскорѣе забыть все это, поѣхалъ въ Лондонъ. Тамъ онъ почувствовалъ отвращеніе къ тому свѣтскому образу жизни, который всегда велъ, и сталъ цѣлые дни проводить съ одною неотступною мыслью.
Мысль эта -- паденіе Эленъ и его отвѣтственность за это паденіе: если женщина перестала уважать себя, она не остановится на первомъ униженіи, будетъ падать все ниже и ниже и -- по его винѣ. Онъ думалъ о себѣ, какъ объ убійцѣ, давшемъ ядъ и наблюдающимъ его дѣйствіе: онъ, самъ онъ привилъ Эленъ ядъ прелюбодѣянія и такъ былъ опытенъ, что зналъ, какъ ядъ этотъ будетъ дѣйствовать. Если бы еще онъ любилъ ее, а то и счастья онъ ей не далъ, и мечту ея о счастьѣ разрушилъ: не оставилъ ни иллюзій, ни воспоминаній. Онъ сдѣлалъ изъ нея жалкую, ни во что не вѣрящую женщину, ищущую забвенія, развлеченія. Что будетъ съ нею черезъ годъ и дальше? Онъ изнемогалъ подъ тяжестью этой мысли. Онъ пытался урезонивать себя, называя слабостью угнетавшее его чувство. Въ ранней молодости онъ много думалъ объ отвлеченныхъ вопросахъ и теперь старался примѣнить къ себѣ всѣ тѣ аргументы, которыми отрицается свобода воли и снимается отвѣтственность съ человѣка. Онъ говорилъ, что представляетъ собою продуктъ извѣстной наслѣдственности, поставленный въ извѣстныя условія среды: иначе чувствовать, думать и дѣйствовать онъ не могъ; онъ разбиралъ всю свою жизнь: при томъ эгоизмѣ, который въ немъ воспитала эта жизнь, могъ ли онъ понять романическое увлеченіе Эленъ? Могъ-ли иначе отнестись къ ней? Нѣтъ, не могъ! Слѣдовательно, не виноватъ!
Разсужденіе это какъ будто снимало тяжесть съ души; а между тѣмъ что-то сильнѣе разсужденія говорило ему: виноватъ. Опять онъ припоминалъ прошлое. Онъ не могъ не увлекать ее, рисуясь передъ нею своими чувствами: эта игра такъ же свойственна его природѣ, какъ охота -- борзой собакѣ. Но онъ не могъ и любить ее, не могъ и вѣрить ей -- развѣ возможно заставить себя любить и вѣрить? Онъ не могъ отказаться отъ нея, потому что соблазнительный образъ ея слишкомъ сильно дѣйствовалъ на него. А рѣшилъ порвать съ нею, потому что образъ ея мужа, видъ его страданій сильнѣе дѣйствовалъ, чѣмъ заранѣе имъ составленное представленіе объ ея горѣ при разрывѣ. Ощущенія, впечатлѣнія, образы, представленія -- вотъ что имѣетъ рѣшающее вліяніе на наши поступки. И разсматривая ихъ, какъ главныя причины своихъ поступковъ, онъ объяснялъ себѣ весь внутренній механизмъ своей жизни. Мысль этимъ разборомъ удовлетворялась, но сердца онъ не облегчалъ. Попросту говоря, его мучила совѣсть. Онъ сознавалъ это мученіе, но думалъ, что совѣсть -- иллюзія. Разъ воля его не свободна, можетъ-ли быть вина и отвѣтственность? Или, если человѣкъ, подверженный галлюцинаціямъ, видитъ привидѣнія, развѣ онъ долженъ въ него вѣрить? Онъ его припишетъ болѣзненному состоянію организма, будетъ страдать отъ него, но не повѣритъ же въ дѣйствительность привидѣнія! Добро, зло, совѣсть, ея угрызенія, это все -- иллюзіи, привидѣнія!
Но есть неоспоримая дѣйствительность; это -- погибель души. И его сдѣлала судьба виновникомъ такой погибели. А что такое погибель души? жизнь и смерть души? Развѣ есть что-нибудь, чѣмъ она живетъ и отъ чего она погибаетъ? Опять онъ мыслью переносился въ прошлое и всѣ мелочи ихъ общей жизни съ Эленъ истолковывалъ теперь иначе. Тогда эта женская душа жила такою полною жизнью! Какое богатство чувствъ, какое благородство даже въ самомъ заблужденіи! Какой былъ великолѣпный порывъ къ счастью, а потомъ какая глубина отчаянія! И теперь какое пятно на этой душѣ! Мужъ ея -- тоже была душа съ благодѣтельными источниками нѣжности, честности, съ силою вѣры и любви! Одинъ онъ, де Кернъ, не зналъ такой жизни души: никогда онъ не вѣрилъ, никогда имъ не владѣла идея, и не могъ онъ отдаться никакому дѣлу, никакому чувству. Женщины для него были только орудія ощущеній: ни одна изъ нихъ не стала лучше отъ сближенія съ нимъ. Не только его душа была мертва, но онъ и кругомъ себя распространялъ смерть. Острый умъ, богатое воображеніе, всѣ преимущества жизни ушли на то, чтобы погубить женщину, которая вѣрила въ него! Тяжесть на сердцѣ увеличивалась и онъ опять старался убѣдить себя, что "нравственность", "жизнь и смерть души" -- пустыя слова. Нѣкоторыя измѣненія въ мозговыхъ клѣточкахъ -- вотъ къ чему сводятся эти понятія.
Но почему же при одномъ состояніи клѣточекъ душа животъ, при другомъ умираетъ? Что такое клѣточки? мозгъ? Что, такое матерія, вещество? И къ чему всѣ эти вопросы? Они всѣ заключаются въ одномъ: откуда все? откуда жизнь? И единственно, что мы хорошо знаемъ, это -- то, что на этотъ вопросъ нѣтъ отвѣта. "Онъ видѣлъ бездну непознаваемаго, которую наука констатируетъ въ основѣ всякой мысли, всякаго существованія". Такимъ образомъ, за вопросомъ его личной судьбы, передъ нимъ возникалъ вопросъ общей жизни. И онъ такъ сильно страдалъ въ своей личной жизни, что ему хотѣлось и тайну всего человѣческаго существованія истолковать въ утѣшительномъ смыслѣ. Слово этой тайны недоступно уму, какъ это признано самимъ умомъ. Но почему оно не можетъ быть словомъ спасенія! Словомъ, исправляющимъ всю горесть нашего существованія? Почему оно не можетъ быть словомъ, которое возвращаетъ жизнь такимъ мертвымъ душамъ, какъ его душа, и миръ такой измученной совѣсти, какъ его совѣсть? Почему не допустить, что есть сердце, способное пожалѣть насъ, душа, подобная нашей, въ центрѣ той природы, которая произвела насъ съ нашими горькими я нѣжными чувствами, съ нашимъ стремленіемъ къ идеалу, съ нашимъ величіемъ и нашей низостью? Тогда надо признать Бога и въ тяжелый часъ страданій сказать: Отче нашъ... Тутъ слезы подступали къ горлу и первое слово молитвы вызывало невыразимое чувство...
Но чувство пресѣкалось разсужденіемъ; противъ сердца возставалъ умъ: совмѣстимо-ли, говорилъ онъ, съ милосердіемъ Отца, чтобы преступленіе одного порождало страданіе другого? Такъ, напр., по отношенію къ Эленъ виноватъ былъ онъ, а сильнѣе страдала она; по отношенію къ мужу виновата была она, а сильнѣе страдалъ мужъ. Грѣхъ одного отражается на душѣ другого: дѣти страдаютъ за отцовъ, правые за виноватыхъ, невинные за преступныхъ. Гдѣ же тутъ добро и справедливость? Нѣтъ, думалъ онъ, послѣдствія нашихъ поступковъ распредѣляются совершенно случайно, по крайней мѣрѣ, здѣсь, въ земной жизни. А развѣ есть иная? Если есть, какъ мы не видимъ связи между той и этой? Если нѣтъ -- откуда ждать помощи въ тяжелую минуту? И несчастный въ водоворотѣ противорѣчивыхъ чувствъ и мыслей подходилъ къ самому главному вопросу жизни, разрѣшаемому только религіею; къ вопросу о томъ, есть-ли за націею скоропреходящею жизнью нѣчто не преходящее, что можетъ утолить нашу жажду безконечнаго? Де-Кернъ, говоритъ Бурже, со временемъ станетъ религіозенъ, въ настоящую минуту онъ былъ невѣрующимъ и спрашивалъ себя: "Если нѣтъ ничего, откуда эта страшная тяжесть на совѣсти? Если Богъ есть, отчего я не понимаю его умомъ и не чувствую его сердцемъ? Чѣмъ кончится это невыносимое страданіе! Какъ снять тяжесть, подъ которою я изнемогаю?".