Альфредъ писалъ ему и жаловался на здоровье жены, на грустное настроеніе всего дома, на заботы о будущемъ; де-Кернъ зналъ такимъ образомъ, что Эленъ продолжаетъ быть очень несчастною. "Добро, зло, Богъ, душа, продолжалъ онъ размышлять,-- одни слова: вѣры у меня нѣтъ, а разсудокъ безсиленъ; но не нужно ни разсудка, ни вѣры, чтобы знать, что существуетъ человѣческое страданіе и что мы должны все сдѣлать, чтобы не быть причиною этого страданія". Должны? А развѣ мы свободны? Свободны, нѣтъ-ли, продолжалъ онъ, но страданіе это мы чувствуемъ и жалѣемъ человѣка. Когда мысль де-Керна выходила на этотъ новый путь -- жалости и состраданія, онъ чувствовалъ если не полное облегченіе совѣсти, то нѣчто въ родѣ отчаянной нѣжности, которая наконецъ-то смягчала его сердце. Онъ припоминалъ всю жизнь Эленъ, которую зналъ во всѣхъ подробностяхъ по ея разсказамъ, и -- горячо жалѣлъ ее. Онъ жалѣлъ ее за грустную молодость у мачихи, за неудовлетворившее ее замужество, за несчастную любовь къ нему, за отчаяніе, приведшее ее къ преступленію, за тѣ заблужденія, которыя онъ предвидѣлъ для нея въ будущемъ. Онъ жалѣлъ се за то, что она родилась, что дышетъ, что подчинена неотвратимому року. Жизнь представлялась ему дѣломъ слѣпой разрушительной необходимости, злой силы, которая заставляетъ одного человѣка губить другого. Самое благородное изъ человѣческихъ чувствъ -- любовь; а что изъ нея стало? проституція внизу, прелюбодѣяніе наверху общества. Цивилизація ему представлялась громадною оргіею, гдѣ блюда становятся многочисленнѣе, напитки -- горячительнѣе, толпы пирующихъ -- многолюднѣе, но тѣ, кто жаждетъ прощенія, на какомъ мистическомъ блюдѣ найдутъ они хлѣбъ Искупленія? Не умѣя вѣровать въ Искупителя, онъ говорилъ себѣ, что ничто не спасетъ погибшей женщины. Съ личнымъ горемъ еще можно справиться, но какъ переносить чужія страданія, которыя мы причиняемъ? И передъ образомъ отчаянной, преступной Эленъ исчезали всѣ разсужденія: теперь онъ страдалъ за ту женщину, любовь которой раньше не могъ раздѣлить.
Иногда ему приходило въ голову, что его страданіе, эта тяжесть на сердцѣ есть не болѣе какъ любовь къ Эленъ, та любовь, которой онъ никогда не чувствовалъ. Но любовь это -- надежда на счастье съ любимымъ человѣкомъ, а могла-ли теперь Эленъ дать ему хотя минуту счастья. Чтобы разрѣшить эти сомнѣнія, онъ поѣхалъ повидаться съ Эленъ, чтобы самому взглянуть на то зло, которое онъ сдѣлалъ. Это свиданіе благотворно подѣйствовало на него: она простила ему, потому что онъ, по ея мнѣнію, не виноватъ былъ, что не умѣлъ вѣрить. И это прощеніе обратило въ нѣжность то тяжелое чувство, которымъ онъ мучился. Онъ видѣлъ, что она не пойдетъ по роковому пути, котораго онъ такъ боялся для нея. И она за это время жестоко страдала; но, видя на себѣ преданный любящій взглядъ своего мужа, поняла, что и онъ страдалъ и по ея винѣ. Оскорбленная въ своемъ чувствѣ къ де-Керну, она только теперь наболѣвшимъ сердцемъ поняла, какъ несчастенъ былъ ея мужъ, какъ будетъ несчастенъ сынъ; во время болѣзни, передъ лицомъ смерти поняла весь свой стыдъ и униженіе и обѣщала себѣ вновь стать честною женщиною. Изъ любви къ де-Керну она не хотѣла, чтобы и онъ страдалъ, считая себя виновникомъ ея паденія.
Бурже весьма нравоучительно заключаетъ эту повѣсть. "Увидавши какую погибель распространяетъ вокругъ себя эгоистическая и недовѣрчивая несправедливость, онъ почувствовалъ высшее благодѣяніе жалости. Эленъ жалѣла своего любовника за его угрызенія совѣсти, мужа за его любовь къ ней, сына за его будущее; и эта жалость остановила ее на роковомъ пути. Жалостью она стирала все съ ихъ грустнаго и мрачнаго прошлаго. Благодаря этой жалости къ мужу и сыну, она найдетъ быть можетъ возможность начать новую жизнь -- vivre une vie de réparation,-- лишь бы только Арманъ (де-Кернъ) пожалѣлъ ее и помогъ ей. Такимъ образомъ то спасительное начало, котораго не могли дать ему ни безсильный разумъ, ни догматы, въ которые онъ не вѣрилъ, онъ нашелъ въ той добродѣтели милосердія, которая обходится безъ доказательства и безъ откровенія -- не есть-ли она постоянное и высшее откровеніе? И онъ испыталъ, что въ немъ родилось нѣчто, что дастъ ему навсегда цѣли жить и дѣйствовать: это нѣчто -- религія человѣческаго страданія".
Такъ заканчивается "Преступленіе противъ любви" -- тотъ романъ, гдѣ Бурже, по собственному признанію (въ предисловіи), "искреннѣе всего высказалъ то, что думаетъ о нѣкоторыхъ существенныхъ вопросахъ нравственной жизни нашей эпохи". По этой заключительной главѣ можно судить, насколько глубоко онъ взглянулъ на свою задачу: онъ не только выразилъ въ де-Кернѣ тѣ взгляды свои, которые мы видѣли въ психологическихъ очеркахъ, но и свелъ всѣ вопросы къ одному: въ чемъ то начало, на которомъ должны основываться отношенія людей между собою? И отвѣтилъ: въ милосердіи и состраданіи. Для постановки этого вопроса на новыхъ современныхъ данныхъ онъ взялъ человѣка, воспитаннаго наукою, литературою и привилегированною средою и показалъ, что при нѣкоторой наслѣдственности эти условія воспитанія дѣлаютъ tabula rasa изъ всего нравственнаго міра человѣка. Тѣ проявленія чувства, которыя не поддаются отрицанію, дѣлаются предметомъ диллентантизма, т. е. даютъ удовлетвореніе уму, критикѣ, анализу (религія для Ренана), даютъ удовлетвореніе фантазіи и чувственности (любовь для де-Керна, воспитаннаго на новыхъ поэтахъ). Признаніе того, что даетъ удовлетвореніе только личнымъ потребностямъ, это -- высшая форма эгоизма; и положенная въ основу жизни, она даетъ эпикурейскій оптимизмъ: т. е. поиски личнаго наслажденія въ его высшихъ и низшихъ формахъ (научныя открытія какъ высшая форма и любовныя похожденія какъ низшая). При утонченности эгоизма, поддерживаемаго высотою мысли и широкимъ образованіемъ, нѣтъ мѣста сознанію виновности, грѣха. Нѣтъ мѣста голосу совѣсти человѣческой: умъ все разрѣшаетъ; все понять -- значитъ все простить;-- наука все объяснитъ и все оправдаетъ! Но наступаютъ въ жизни минуты, когда совѣсть возмущается противъ подавляющаго ее эгоистическаго ума. Тѣ психологическіе процессы, т. е. событія душевной жизни, которыя вызываютъ голосъ этой протестующей совѣсти,-- и составляютъ главный интересъ романа. Бурже старался показать, какъ столкновеніе съ жизнью, съ натурами непосредственными, не заѣденными ни анализомъ съ его отрицаніемъ, ни избыткомъ фантазіи съ ея индифферентнымъ диллетантизмомъ, какъ видъ истиннаго чувства и страданія приводитъ отрицателя къ признанію нравственной стороны жизни. А сознаніе своей вины, сознаніе, добытое не логическимъ путемъ, а непосредственнымъ инстинктивнымъ ощущеніемъ, тяжестью на душѣ, заставляетъ его искать новаго основанія для человѣческихъ отношеній; т. е. вызываетъ потребность въ нравственномъ идеалѣ, который опредѣлилъ бы цѣль и смыслъ жизни, вызываетъ потребность вѣры тамъ, гдѣ безсиленъ разумъ и наука.
Тѣ результаты психологическаго анализа, которые приводятъ романиста къ установленію извѣстнаго нравственнаго идеала -- хорошо знакомы русской публикѣ по произведеніямъ гр. Л. Толстого и Достоевскаго. Этихъ писателей нельзя обойти молчаніемъ, когда говоришь о психологіи Бурже; но сравненіе съ ними завело бы насъ слишкомъ далеко, а главное,-- наврядъ-ли Бурже его выдержитъ. Замѣтимъ одно только. Если Бурже религію человѣческаго страданія заставляетъ де-Керна находить путемъ опыта, анализа и сомнѣній, то этотъ психологическій процессъ не есть тотъ безотчетный порывъ, который бросилъ Раскольникова къ ногамъ Сони и заставилъ его поклониться въ ея лицѣ человѣческому страданію. Излишне, думаю, указывать разницу между резонированіемъ отрицателя-пессимиста и тѣми необъяснимыми и самому ему неясными импульсами, которые вопреки всѣмъ теоріямъ и доводамъ разсудка отдали Раскольникова во власть вѣрующаго простаго сердцемъ человѣка. Также мало похоже это исканіе цѣли и смысла жизни, эта жалоба вѣры и идеала, изображаемыя Бурже, и на то, что описывалъ гр. Л. Толстой сперва въ своихъ герояхъ, а затѣмъ путемъ личныхъ признаній. А между тѣмъ русскому вліянію приписываютъ обыкновенно психологическіе пріемы Бурже; и въ заключительной главѣ "Преступленіе противъ любви" хотятъ видѣть русскій будто-бы мистицизмъ. Я думаю, наоборотъ, что эта глава и доказываетъ сильнѣе всего -- французское происхожденіе всей мысли Бурже. Его и въ психологическихъ этюдахъ интересовалъ вопросъ о протестѣ совѣсти противъ научныхъ доктринъ и тамъ онъ указывалъ на пессимизмъ, какъ на раздвоеніе, производимое въ душѣ отрицательными результатами науки. А здѣсь, изображая въ де-Кернѣ -- пессимистѣ, борьбу противоположныхъ теченій мысли, онъ указалъ и примиреніе этого раздвоенія: результатомъ борьбы явилась новая религія. Съ русскимъ мистицизмомъ эти теченія мысли ничего не имѣютъ общаго. Быть можетъ русскіе романы дали писателю новый и обширный матеріалъ для рѣшенія вопроса, но какъ это рѣшеніе, такъ и самая постановка -- не русскія.
Какія же теченія мысли привели де-Керна къ новой вѣрѣ? Де-Кернъ уѣзжаетъ подъ впечатлѣніемъ страданій Эленъ, которыхъ онъ былъ свидѣтелемъ. Это впечатлѣніе сильно тяготитъ его, потому что вызываетъ сознаніе своей вины передъ нею: онъ обманулъ ея любовь, разрушилъ ея нравственную жизнь. Впечатлѣніе онъ старается забыть, и сознаніе вины замѣнить тѣмъ отрицаніемъ свободы воли, которое популяризуется наукою. Человѣкъ -- согласно этому научному взгляду -- невольный факторъ общественнаго организма, не можетъ отвѣчать за свои поступки, потому что вся жизнь его -- продуктъ извѣстной среды. Душа его -- сумма тѣхъ впечатлѣній, ощущеній, представленій и ихъ различныхъ комбинаціи въ мозговыхъ клѣточкахъ, которыя даетъ ему окружающая среда. Добро и зло, добродѣтель и порокъ -- обманчивыя представленія, иллюзіи, не имѣющія реальнаго значенія галлюцинаціи, порождаемыя неправильнымъ комбинированіемъ жизненныхъ впечатлѣній. Если бы де-Кернъ вполнѣ вѣренъ былъ этому взгляду, то онъ зналъ бы, что причина его мученій въ неправильномъ отношеніи его сознанія къ представленіямъ, связаннымъ съ образомъ отчаивающейся Эленъ. А это неправильное отношеніе вызывается традиціонными условными понятіями, ничего не имѣющими общаго съ научными взглядами: душа, совѣсть, нравственная жизнь -- устарѣлыя понятія, остатки отжившихъ свое время спиритуалистическихъ доктринъ, разбитыхъ точною, положительною наукою. Потому и вопросъ, откуда жизнь, откуда все -- вопросъ праздный и ненужный, разъ наука, изучающая законы міровой эволюціи, не можетъ еще дать на него отвѣта. Если бы де-Кернъ былъ глубоко проникнутъ этими научными взглядами и проводилъ бы ихъ со всею послѣдовательностью, то онъ разсуждалъ бы такимъ образомъ: разрушая то, что принято называть нравственностью женщины, т. е. міръ ея несбыточныхъ иллюзій, ея великолѣпныхъ порывовъ къ счастью, обращая полноту ея жизни въ исканіе однихъ только ощущеній, онъ дѣйствовалъ сообразно съ своими потребностями, развитыми въ немъ той средою, которая его породила и воспитала. Слѣдовательно, онъ дѣйствовалъ по законамъ эволюціи, которая управляетъ жизнью вселенной и человѣка. А эта эволюція всегда обманываетъ наши желанія и ожиданія, потому что человѣкъ стремится къ жизни, а эволюція ведетъ къ смерти, къ разрушенію. И человѣкъ не въ силахъ противиться этому всемогущему року, злой, слѣпой необходимости, которая заставляетъ одного губить другого. Жертвамъ этого рока возможна одна только цѣль существованія: стремленіе къ удовлетворенію всѣхъ потребностей своей природы. А такъ какъ потребности эти по мѣрѣ развитія все сложнѣе, то и полное удовлетвореніе ихъ все затруднительнѣе. Потому цивилизація наша -- эта громадная оргія, куда стекаются всѣ за наслажденіемъ -- не даетъ счастья, не даетъ полнаго удовлетворенія -- или даетъ его тѣмъ, кто парализуетъ нѣкоторую часть своихъ потребностей; она только осложняетъ первобытное варварство, человѣкъ становится тѣмъ несчастнѣе, чѣмъ онъ развитѣе; въ жизни человѣчества нѣтъ улучшенія, не можетъ быть прогресса; на всѣхъ ступеняхъ жизни человѣка окружаетъ страданіе, которое онъ скрываетъ отъ себя различными иллюзіями; смѣну этихъ иллюзій онъ и принимаетъ за движеніе впередъ. Иллюзія -- любовь: ея нѣтъ въ природѣ; иллюзія -- надежда: совершенствованія нѣтъ на свѣтѣ -- есть только обмѣнъ и круговоротъ жизни; иллюзія -- вѣра: наука ее замѣняетъ съ успѣхомъ. Словомъ, весь нравственный міръ человѣка -- одна иллюзія и предразсудокъ. Наука, доказывающая всю призрачность этихъ иллюзіи, и приводитъ человѣка къ сознанію, что жизнь это -- страданіе и зло; пессимизмъ такимъ, образомъ, необходимо вытекаетъ изъ "научныхъ" взглядовъ. Если бы де-Кернъ этотъ пессимизмъ примѣнялъ къ своей личной жизни, то онъ сказалъ бы себѣ, что нанесъ страданіе Эленъ, удовлетворяя только потребностямъ своей широко развитой личности. И видъ ея страданій вызвалъ бы въ немъ не тяжелое ощущеніе своей виновности, а только состраданіе къ ней, какъ къ жертвѣ того рока, котораго онъ, де-Кернъ, является невольнымъ орудіемъ. Чувство состраданія можетъ быть объяснено какъ эгоистическое отвращеніе къ виду чужихъ страданій, можетъ основываться на томъ физическомъ ощущеніи, котораго не можетъ отрицать и наука. Потому одно только состраданіе пессимистъ не сочтетъ за иллюзію и не затруднится взять его за основу человѣческихъ отношеній, если не удовольствуется тѣмъ эгоизмомъ, который наблюдается въ животной жизни.
Такъ долженъ бы былъ разсуждать де-Кернъ, если бы въ его лицѣ Бурже захотѣлъ со всею точностью и ясностью опредѣлить пессимистическій взглядъ на жизнь и людей, но здѣсь этотъ взглядъ является въ видѣ неясныхъ, отрывочныхъ положеніи, навѣянныхъ научными теоріями. Де-Кернъ, человѣкъ свѣтскій, а не человѣкъ науки, потому онъ и не могъ на столько проникнуться доктриною, чтобы подчинить ей всю мысль свою и заглушить ею тѣ возраженія, которыя возникали въ ея мозгу. А возраженія эти шли изъ той области понятій, къ которой наука относится вполнѣ отрицательно. Такъ для него погибель души -- неоспоримая дѣйствительность; вѣра и любовь, дающія полноту жизни,-- для него не иллюзіи; онъ думаетъ, что ими живетъ душа, потому, не чувствуя ихъ въ своей жизни, сознаетъ себя несчастнымъ: эгоизмъ, оправдываемыя умомъ, наукою, не даетъ счастья, къ которому онъ инстинктивно стремится, не удовлетворяетъ всѣхъ его потребностей; а за вопросомъ объ этихъ потребностяхъ -- альтруизма -- выводящихъ человѣка за предѣлы его личной жизни, возникаютъ вопросы о происхожденіи и назначеніи всей жизни, о смыслѣ всего существующаго. Этотъ рядъ мыслей и вопросовъ не признается наукою, которая констатируетъ невозможность ихъ разрѣшенія, и позволяетъ потому смотрѣть на жизнь какъ на игру злой, слѣпой необходимости. А между тѣмъ что-то внутри человѣка протестуетъ противъ этого взгляда, настоятельно требуетъ отвѣта на вопросъ о смыслѣ жизни; и, не удовлетворившись сознаніемъ, что жизнь -- безсмыслица, это необъяснимое нѣчто въ самомъ себѣ найдетъ отвѣтъ на вопросъ; отвѣтъ будетъ положительный, котораго не опровергнетъ и наука, потому что онъ возникаетъ помимо ума и науки. Сердце -- это нѣчто таинственное, невыразимое и неопредѣлимое -- сердце человѣческое и требуетъ для своей жизни, чтобы въ центрѣ вселенной была не злая слѣпая сила, а сердце, способное понять насъ; чтобы утѣшительнымъ отвѣтомъ на вопросъ о смыслѣ жизни было признаніе Бога-Отца.
Откуда у де-Керна, человѣка, обездушеннаго наукою, литературою, воспитаніемъ и средою, явился этотъ сердечный порывъ, l'effusion mystique, какъ его называетъ Бурже -- изъ романа не видно. Это вѣроятно то духовное начало, зерно спиритуализма, на которое Бурже указывалъ въ этюдѣ о Дюма, какъ на живущее въ душѣ современнаго человѣка иногда помимо его сознанія и воли; это -- то великое наслѣдіе всего прошлаго, способность, выработанная вѣрующими прародителями, которая можетъ заглушаться, подавляться, но не можетъ быть окончательно искоренена {"Сѣверн. Вѣстн." 1890. No 2, отд. II, стр. 32--34.}. У де-Керна оно проснулось при видѣ страдающей женщины, какъ ощущеніе своей вины, какъ угрызеніе совѣсти, проявилось въ видѣ непосредственнаго инстинктивнаго чувства; когда же это чувство принимало форму опредѣленной, сознательной мысли, то сама мысль, воспитанная на отрицательныхъ выводахъ науки, возставала противъ него. Потому сердце его, жаждавшее, чтобы съ него сняли ощущеніе вины, успокаивалось только тогда, когда этотъ порывъ выражался не мыслью, а тѣмъ чувствомъ, противъ котораго не возставало и пессимистическое вліяніе науки,-- чувствомъ жалости. Жалость и мирила эгоистическій пессимизмъ съ требованіемъ сердца. Оставаясь фаталистомъ, онъ жалѣлъ въ Эленъ жертву рока, какъ пессимистъ онъ видѣлъ въ цивилизаціи одно зло, громадную оргію; а мучась угрызеніями совѣсти, какъ христіанинъ, онъ могъ жаждать прощенія. Сомнѣваюсь только, чтобы эта жажда сказывалась въ немъ опредѣленнымъ сознаніемъ того, что въ этой оргіи нѣтъ мистическаго блюда искупленія: инстинктивное чувство, которымъ онъ признавалъ христіанскаго Бога жило въ немъ рядомъ съ отрицательною мыслью, которая не допускала христіанскаго догмата. Чувство, которое его мирило съ самимъ собою, не было состраданіемъ пессимиста, это была дѣйствительно любовь. Любовь -- не какъ ожиданіе личнаго счастья, а какъ жалость, самоотверженное, безкорыстное чувство, исключающее всѣ эгоистическіе импульсы. Эта же любовь остановила и Эленъ на роковомъ пути. Сперва она думала внѣ семьи, внѣ долга, найти удовлетвореніе тому чувству самоотверженной преданности, которое заставило ее пожертвовать всѣмъ для счастья де-Керна; но понявши свое заблужденіе, она эту силу любви, подавленную только временно отчаяніемъ, злобою и порокомъ, положила на мужа, на сына и на того же де-Керна, котораго жалѣла за его угрызенія совѣсти, любила слѣдовательно за проблескъ нравственнаго чувства. Та же сила добра и любви, которая жила въ душѣ этой безразсудно увлекавшейся женщины, вернетъ и миръ въ измученную совѣсть де-Керна. Эта-то сила, а не пессимистическое состраданіе и есть то спасительное начало (le principe du salut), которое Бурже называетъ милосердіемъ и кладетъ въ основу человѣческихъ отношеній. Ставя рядомъ съ состраданіемъ, называя то жалостью, то милосердіемъ евангелическую добродѣтель, которая учитъ насъ видѣть въ людяхъ братьевъ, дѣтей одного Отца, Бурже пытается такимъ образомъ примирить отрицательные выводы науки съ тѣмъ откровеніемъ, которое человѣкъ находитъ въ глубинѣ сердца и безъ котораго онъ возвращается въ первобытное варварство, и даже Бурже не останавливается на этомъ инстинктивномъ чувствѣ, на искрѣ Божіей: упоминая о жаждѣ искупленія, о вѣрѣ въ Искупителя, утверждая, что де-Кернъ со временемъ будетъ религіозенъ, Бурже высказывается за христіанскіе идеалы и въ нихъ какъ бы указываетъ выходъ изъ пессимизма. А та религія человѣческаго страданія, которою онъ заставляетъ довольствоваться своего героя -- есть не болѣе какъ компромиссъ, прикрывающій путаницей понятій -- непримиримое противорѣчіе. Нельзя же назвать иначе, какъ путаницею понятій то желаніе слить въ одно чувство и эгоистическое состраданіе и альтруистическое милосердіе, желаніе, которое ипритъ въ де-Кернѣ разрушительную силу анализа, отрицанія, съ стремленіемъ къ положительному началу жизни. Какъ на подобномъ компромиссѣ могутъ основываться убѣжденія, которымъ дается названіе религіи? Гдѣ догматы той вѣры, въ которой знаемъ одну только заповѣдь: не причиняй страданій жертвамъ злого рока!? Можетъ ли эта вѣра отвѣтить на всѣ запросы личной совѣсти и опредѣлить взаимныя обязанности людей? Бурже не даетъ отвѣта, потому что не объясняетъ, какъ люди этою религіею руководятся.
Да оно и не важно. Существенный интересъ этого романа -- возникновеніе религіи, т. е. сознательная потребность нравственнаго идеала, признаніе его громадной важности для всѣхъ жизненныхъ отношеній. Поэтому я на немъ такъ долго и задерживаю читателя. Романъ этотъ проливаетъ яркій свѣтъ на всю дѣятельность Бурже, въ которой критика находитъ столько противорѣчій. Въ немъ очень характерно и опредѣленно сказался современный французскій пессимизмъ, а въ созданіи главной фигуры рельефно выступила и личность автора. Для меня несомнѣнно, что въ разсужденіяхъ де-Керна Бурже высказалъ много своего, своихъ колебаній и сомнѣніи. А то, что онъ заставилъ де-Керна примириться на компромиссѣ, разрѣшая всѣ сомнѣнія тѣмъ непосредственнымъ чувствомъ, въ опредѣленіи котораго встрѣчается евангеліе съ пессимизмомъ,-- это вполнѣ соотвѣтствуетъ характеру психологическихъ этюдовъ, соотвѣтствуетъ всей умственной физіономіи писателя. Дѣйствительно. Мы видѣли, какъ говоря о Тонѣ, онъ горячо чувствовалъ ту коллизію разсудка и вѣры, науки и совѣсти, къ которой приходитъ научная доктрина; хотя эта доктрина съ вытекающимъ изъ нея фатализмомъ и пессимизмомъ и представляла для него послѣднее слово цивилизаціи, но принять ее окончательно онъ не рѣшался: противъ нея возмущалось нравственное чувство. Потому онъ останавливался въ нерѣшительности и не зналъ: правы его авторитетные учителя или нѣтъ? Въ этомъ сомнѣніи сказалась неувѣренность мысли, но и инстинктивная вѣра въ человѣка. То же видимъ и въ послѣдующихъ трудахъ его, въ наблюденіи и воспроизведеніи дѣйствительной жизни въ романѣ. Въ "Жестокой загадкѣ" рамки пессимистическаго фатализма оказались узки для жизненнаго факта; потому освѣщеніе, приданное имъ этому факту, вышло совершенно ложнымъ; а въ силу этого освѣщенія Бурже могъ положить въ основу разсказа недоумѣніе передъ роковою жестокою загадкою,-- и оттого его любовь къ человѣку сказалась тутъ только горячимъ сочувствіемъ къ жертвамъ этого рока. Наконецъ, эта любовь,-- та вѣра въ человѣка, которую онъ называетъ обожаніемъ таинственной Психеи,-- стремленіе освѣтить по мѣрѣ силъ "сгустившіеся надъ просвѣщеннымъ міромъ потемки" -- привели его къ установленію нѣкотораго нравственнаго идеала. Исходя изъ убѣжденія, что въ сердцѣ человѣка неискоренимо сознаніе своей отвѣтственности, своей свободной воли, непризнаваемой доктриною,-- онъ не пытался эту доктрину опровергнуть, а старался отъ нея найти переходъ къ нравственнымъ идеаламъ христіанства. На сколько это удалось ему -- судить не будемъ: самая попытка заслуживаетъ уваженія, какъ всякое искреннее стремленіе къ правдѣ и добру.