Что побудило Бурже изобразить нравственный вопросъ, какъ борьбу непроизвольныхъ инстинктовъ? сказать трудно. Можетъ быть, пессимизмъ, который мы видѣли раньше въ авторѣ "Жестокой Загадки" и "Преступленія противъ любви". Доктрина, которая подчиняетъ личность человѣка роковымъ вліяніямъ природы и видитъ въ таинственной силѣ, управляющей жизнью -- одно разрушительное злое начало,-- можетъ быть, эта доктрина и не допустила Бурже вложить спасительную, добрую силу въ непосредственный инстинктъ сердца. А, можетъ быть, имъ руководила просто романтическая риторика, исканіе красивой антитезы въ сопоставленіи двухъ противоположныхъ чувствъ. Насколько правдоподобно это совмѣщеніе въ одномъ сердцѣ -- мстительной кровожадности съ страстною нѣжностью сыновней любви -- разбирать не станемъ. Я думаю, что правдоподобность и вѣроятность изображенія зависитъ, прежде, всего отъ художественнаго дарованія романиста. Раскрывая передъ читателемъ причины и побужденія различныхъ дѣйствій, скрытыя въ чувствахъ человѣка, романистъ можетъ заставить насъ повѣрить въ возможность самаго невѣроятнаго событія, если заставитъ насъ пережить и перечувствовать руководящія событіями чувства. Но этой силы художественнаго возсозданія романы Бурже не имѣютъ; потому они и интересны болѣе со стороны мысли, вложенной въ нихъ авторомъ.
XI.
Что мысль Бурже очень неустойчива, что міровоззрѣніе его не имѣетъ твердаго основанія, мы еще болѣе убѣждаемся по его роману Ложь (Mensonges -- 1887 г.). Тутъ онъ не только не пытается подвести нравственные вопросы подъ научную доктрину, а, напротивъ, устанавливаетъ ихъ полный антагонизмъ и довольно скептически относится къ тѣмъ научнымъ теоріямъ, которыя самъ примѣнялъ раньше въ своихъ произведеніяхъ. Такой поворотъ мысли особенно замѣтенъ потому, что тема этого романа та-же, что и въ "Жестокой Загадкѣ". И здѣсь женское вѣроломство деморализуетъ мужчину, и любовь является злымъ, лживымъ началомъ жизни. Только мысль эта разработана гораздо полнѣе и подробнѣе -- самые размѣры романа почти втрое больше, и хотя фабула несложна, но ради назиданія здѣсь ведется двойное дѣйствіе; такъ рядомъ съ романомъ молодого неопытнаго человѣка, котораго обманываетъ безнравственная женщина, разсказанъ еще другой. Если въ увлеченіи Ренэ Винси мы видимъ, какъ человѣкъ подпадаетъ губящей его власти, видимъ точку отправленія развращающаго вліянія,-- то въ параллельномъ романѣ Клода Ларше -- мы видимъ конечный результатъ этого вліянія: разбитую жизнь, загубленный талантъ. Эта назидательная цѣль, придавая роману большую законченность и опредѣленность, вызвала у автора необходимость и новаго основанія, на которомъ онъ строитъ свое обличеніе. Тутъ онъ имѣетъ дѣло уже не съ общими вопросами души человѣческой, тутъ любовь не стихійная сила, и человѣка губитъ не загадочный рокъ, не таинственная сила природы, а условія жизни, имъ самимъ созданныя. Бурже обличаетъ безнравственность свѣтскаго и театральнаго міра, тотъ ядъ, о которомъ онъ говорилъ въ этюдѣ о Дюма, ядъ, пропитавшій всю общественную почву, зловредное дѣйствіе котораго можно-ли прекратить иначе, чѣмъ перевернувши всѣ зараженные слои? А ради этого обличенія онъ съ большою подробностью рисуетъ всѣ мелочи внѣшней бытовой жизни, тотъ фонъ роскоши, художественности и изящества, на которомъ развертывается картина самой низкой, гнусной безнравственности. Вопросъ "Жестокой Загадки" сводится, такимъ образомъ, изъ области пессимистическихъ теорій на почву повседневной дѣйствительности; а при этомъ авторъ не можетъ довольствоваться ролью психолога, констатирующаго существующее и горестно передъ нимъ недоумѣвающаго. Когда онъ указываетъ ложь въ условіяхъ быта, и дѣлаетъ за эту ложь отвѣтственнымъ общество, то онъ обязанъ и сказать этому обществу, гдѣ правда, гдѣ добро, т. е. установить нѣкоторый положительный идеалъ. Онъ и пытается это сдѣлать.
Тяготѣніе къ нѣкоторому нравственному идеалу мы видѣли у Бурже и въ психологическихъ очеркахъ, а сознательная потребность такого начала, которое регулировало бы взаимныя отношенія людей, очень откровенно выразилась въ "Преступленіи противъ любви". Научная доктрина такого начала не давала; наоборотъ, мы видѣли, какъ неудачно въ Андрэ Корнели авторъ старался подчинить ей ветхозавѣтную заповѣдь. "Въ Преступленіи противъ любви" это начало онъ нашелъ было въ религіи человѣческаго страданія, въ томъ компромиссѣ, которымъ мирилось евангеліе съ пессимизмомъ. Но, вѣроятно, эта религія оказалась непримѣнимой въ жизни, потому что въ "Mensonges" онъ основу нравственной жизни указываетъ только въ христіанствѣ. Но при этомъ онъ и съ научною теоріею не порываетъ, а христіанскій идеалъ онъ одѣваетъ въ рясу католическаго аббата, который своимъ появленіемъ въ заключительной главѣ романа долженъ объяснить читателю главную мысль автора. Это появленіе аббата такъ характерно для Бурже, что на немъ слѣдуетъ нѣсколько остановиться.
Читателю, вѣроятно, памятны главные характеры и немногосложное дѣйствіе романа {"Сѣв. Вѣст." 1888 г. Приложеніе къ NoNo 1--5.}. Молодой поэтъ Ренэ Винси выросъ и живетъ въ буржуазной средѣ скромнаго учительскаго семейства, которое гордится и любуется его литературными успѣхами. Благодаря заботамъ сестры, онъ пользуется всѣми удобствами, чтобы жить исключительно для своего призванія, а покровитель его, писатель, достигшій уже извѣстности, Клодъ Ларше, вводитъ его въ блестящій кругъ космополитическаго, веселящагося Парижа. Этотъ высшій свѣтъ блескомъ и изяществомъ обстановки сильно поражаетъ пылкую фантазію поэта и онъ съ перваго же раза плѣняется красивою Сюзаннъ Морэнъ. А она, пользуясь его застѣнчивостью и неопытностью, очень скоро его влюбляетъ въ себя, заставивъ его слѣпо повѣрить въ свою добродѣтель. Хотя Сюзаннъ тутъ дается по отношенію къ Ренэ та-же роль, что въ "Жестокой загадкѣ" Терезѣ по отношенію къ Гюберу, но объясненія здѣсь совершенно иныя. Это далеко не жертва темперамента; у Сюзаннъ нѣтъ ни сердца, ни фантазіи, ни романтическихъ увлеченій и иллюзій, а одни аппетиты: она любитъ удобство, богатство, любитъ холить и нѣжить себя; не имѣя большихъ средствъ, она продаетъ себя старику и ловко скрываетъ это какъ отъ мужа, такъ и отъ влюбленнаго поэта; къ поэту она отъ скуки почувствовала искренній порывъ -- капризъ пресыщеннаго существованія. Себялюбіе, разсчетъ и чувственность -- исчерпываютъ все содержаніе этой жизни. А довѣрчивый юноша, увлеченный пыломъ своей мечтательной нѣжной природы, видѣлъ въ изящной внѣшности ея, такъ же какъ въ сантиментальной банальности ея свѣтскихъ разговоровъ, проявленіе высшей женственности, воплощеніе Мадонны. Это ослѣпленіе долго держаться не могло; скрытая грязь ея жизни, извѣстная всему обществу, открылась и для Ренэ. Но онъ не могъ сомнѣваться и въ искренности ея любви къ нему: потому, любя ее и считая Сюзанну выше окружающей жизни, онъ хотѣлъ вырвать ее оттуда, спасти ее своею любовью и предложилъ ей бѣжать съ нимъ. Конечно, она отказалась; а онъ въ порывѣ отчаянія хотѣлъ было застрѣлиться, но промахнулся и только сильно ранилъ себя. Узнавъ объ этомъ, Клодъ Ларше навѣстилъ его, встрѣтился съ аббатомъ Таконе и разговорился съ нимъ о Сюзаннѣ, о Ренэ и объ ихъ отношеніяхъ.
Въ лицѣ Клода Ларше нѣкоторые критики хотятъ видѣть самого автора; поводъ къ тому можно отчасти найти въ романѣ, но, я думаю, что Бурже имѣлъ въ виду тутъ, такъ-же какъ и въ обрисовкѣ де-Керна, воспроизведеніе чертъ, общихъ всему его поколѣнію, изобличеніе тѣхъ свойствъ душевной жизни, на которыя онъ указывалъ и въ "Психологическихъ очеркахъ". Такъ, напримѣръ, Клоду Ларше приписывается избытокъ анализа, который мѣшаетъ ему вполнѣ отдаться какому-нибудь чувству такъ, чтобы не разбирать этого чувства и не наблюдать за собою. Этотъ анализъ, какъ мы уже знаемъ, Бурже считаетъ особенностью нашего научнаго вѣка. Отравляя, сокращая чувство, анализъ не очищаетъ его, потому что не сопровождается нравственнымъ сознаніемъ и волею, обуздывающею инстинктивные порывы; напротивъ, анализъ этотъ ведетъ за собою диллетантизмъ, игру чувствомъ или экспериментацію надъ личными ощущеніями и тѣмъ только оправдываетъ и поддерживаетъ эгоистичные или порочные инстинкты.
Жертвою такихъ инстинктовъ и становится Кл. Ларше; онъ отлично сознаетъ, что ведетъ недостойный образъ жизни, но не можетъ побороть страсти къ распутной женщинѣ и чувствуетъ себя, по собственному признанію, "погрязшимъ въ смрадной клоакѣ эротизма". А совѣсть все-таки жива въ немъ такъ же, какъ и жажда идеала -- un enfant du siècle, говоритъ про него Бурже, perdu de vices et affamé d'ideal (p. 485) -- потому онъ преклоняется передъ безупречной, высокой нравственностью аббата Таконе. Аббатъ былъ родной дядя Ренэ Виней и Бурже указываетъ на фамильное сходство ихъ натуры: сила непосредственнаго чувства и пылъ фантазіи, жертвою которыхъ сталъ молодой поэтъ, горѣли и въ глазахъ аббата. Только у него они были дисциплинированы церковью и подчинены высокой цѣли жизни: аббатъ былъ самоотверженный воспитатель юношества и задача, надъ которою онъ трудился, выражалась немногими словами: возстановить душевную жизнь Франціи посредствомъ христіанства (reconstituer l'âme franèaise par le Christianisme). Въ выполненіи этой задачи онъ возлагалъ большія надежды на литературный талантъ своего племянника и воспитанника, потому теперь онъ скорбѣлъ о его несчастьи и сталъ о немъ разспрашивать Клода.
Клодъ (стр. 487--495) разсказалъ, что зналъ и нарисовалъ довольно вѣрный портретъ Сюзанны съ помощью разныхъ психологическихъ терминовъ. Онъ упоминалъ, напримѣръ, о томъ многообразіи человѣческой личности (la multiplicité de la personne humaine), которою въ Жестокой загадкѣ самъ Бурже оправдывалъ Терезу. Въ ней, говорилъ Клодъ, совмѣщаются три женщины; -- это такая сложная натура, что она разомъ любитъ троихъ, каждаго иначе и, быть можетъ, всѣхъ троихъ одинаково искренно.
-- "Сложная, говоритъ аббатъ; вы это такъ называете, чтобы не сказать гораздо проще: это просто несчастная, которая живетъ одними ощущеніями (qui vit à la merci de ses sensations). Все это большая гадость! прибавилъ онъ съ отвращеніемъ. Но не о ней думаетъ аббатъ, а о Ренэ; его душевное состояніе ужасаетъ аббата: имѣть 25 лѣтъ отъ роду, получить такое воспитаніе, какое было дано ему, чувствовать себя необходимымъ самой преданной изъ сестеръ, владѣть тѣмъ несравненнымъ даромъ, который называется талантомъ и который можетъ, служа сильнымъ убѣжденіямъ, произвесть такъ много хорошаго, получить этотъ божественный даръ въ моментъ трагическій въ исторіи родины, знать, что завтра, быть можетъ, родина погибнетъ въ новой бурѣ, знать, что спасеніе этой родины -- дѣло всѣхъ насъ,-- и...-- "Да что-же вы думаете найти въ той чувственности, которую называете любовью, кромѣ грѣха съ его безконечною печалью? вы говорите объ осложненіи, но жизнь очень несложна: она вся исчерпывается 10-го заповѣдями; назовите мнѣ хоть одинъ случай, на который бы въ нихъ не было отвѣта. А между тѣмъ, какое же ослѣпленіе въ людяхъ этого вѣка, если такое чистое дитя, какимъ я зналъ Ренэ, дошло до этого, подышавши однимъ только воздухомъ настоящаго вѣка!"
Эти слова разсердили Клода, хотя онъ самъ разсуждалъ точно такъ-же въ минуты угрызеній совѣсти. И онъ, какъ многіе, скептики нашихъ дней, прибавляетъ Бурже, постоянно вздыхалъ о цѣльности вѣры; но вмѣстѣ съ тѣмъ не могъ отрѣшиться отъ любви къ тѣмъ умственнымъ и сердечнымъ осложненіямъ, при сравненіи съ которыми всякая вѣра, всякое твердое опредѣленное убѣжденіе представляются узкостью, односторонностью или ограниченностью. Бурже намекаетъ тутъ на тотъ скептицизмъ, о которомъ говорилъ по поводу Ренана, и который онъ считаетъ однимъ? изъ главныхъ недуговъ нашего вѣка, накопившаго такую массу разнообразныхъ знаній и такое изобиліе противорѣчивыхъ точекъ зрѣнія. Какъ Ренанъ {См. "Сѣв. Вѣстн." 1890 г.No 2, стр. 22, отд. II.} признаніемъ идеала подъ всѣми символами удовлетворяетъ, по мнѣнію Бурже, смутнымъ стремленіямъ къ вѣрѣ, такъ и этого героя своего Бурже заставляетъ при всемъ скептицизмѣ жаждать идеала, искать безусловнаго, безотносительнаго начала жизни. Но примиренія этой потребности съ тѣми научными вѣяніями, которыя входятъ въ жизнь, распространяются и на художественные пріемы, Клодъ, очевидно, не находилъ, потому онъ и сталъ возражать аббату, выставляя на видъ именно эти научныя вѣянія. Онъ доказывалъ, что Ренэ изъ этого испытанія вынесетъ новую силу таланта. Чтобы быть писателемъ, недостаточно выдумывать мысли, сидя у себя въ кабинетѣ и спокойно подбирая слова и выраженія. Романистъ не математикъ, орудующій мертвыми цифрами; для него писать значитъ жить, составить себѣ личное пониманіе жизни, прочувствовать жизнь всѣмъ существомъ своимъ, выработать себѣ свой собственный опытъ, обратить свою личность въ поле изслѣдованія, испробовать, изжить чужія чувства и страсти -- словомъ, продѣлать надъ собою то, что Клодъ Бернаръ продѣлываетъ надъ собаками, Пастеръ надъ кроликами. "Мы должны привить себѣ, говоритъ онъ, всѣ язвы души человѣческой. Мы должны хоть разъ, хоть часъ какой нибудь испытать тѣ разнообразныя волненія, которыми живутъ существа намъ подобныя, для того, чтобы тѣ, кто впослѣдствіи будутъ читать насъ, узнали хоть въ одной главѣ, въ одной строкѣ тѣ боли, отъ которыхъ страдаютъ и они"! Конечно, такое опытное изслѣдованіе опасно и человѣкъ рискуетъ иногда погибнуть отъ него; но, вѣдь, и врачъ рискуетъ жизнью при заразныхъ болѣзняхъ. Если Ренэ и грозитъ теперь опасность, то, уцѣлѣвъ, онъ зато будетъ писать о любви и женщинѣ, о ревности и вѣроломствѣ такъ, какъ будто слова его писаны кровью: они проникнуты будутъ собственнымъ живымъ чувствомъ, а не заимствованы у другихъ. Онъ напишетъ одну изъ сильныхъ страницъ въ родной литературѣ и тѣмъ послужитъ славѣ той родины, о которой думаетъ не одинъ аббатъ.