Эта мысль о необходимости для художника пережить всѣ боли и страданія, всѣ язвы души человѣческой, производя надъ собою изслѣдованія, не вызываетъ въ аббатѣ возраженія по существу предмета, изъ чего слѣдуетъ заключить, что авторъ раздѣляетъ до нѣкоторой степени эти взгляды Ларше. Бурже какъ будто не видитъ, что эта мысль -- одинъ изъ парадоксовъ "научнаго" времени и его экспериментальныхъ методовъ. Не вдаваясь въ разборъ ея, замѣтимъ только, что творчество художника всегда выражаетъ собою душевную жизнь его; воспринимая и перерабатывая въ себѣ ту жизнь, среди которой онъ мыслитъ и чувствуетъ, художникъ невольно отражаетъ въ себѣ ея здоровыя и больныя стороны. Насильственная, искусственная прививка вовсе не нужна. Сила воздѣйствія писателя на читателя зависитъ не столько отъ силы лично имъ испытанныхъ чувствъ, сколько отъ силы художественнаго дарованія, т. е. отъ его способности воплотить эти чувства въ такой формѣ, которая и на разстояніи многихъ лѣтъ дѣйствовала бы яркою живостью изображенія.
Возражая Клоду, аббатъ упоминаетъ, что нѣчто подобное объ антиноміи искусства и морали онъ слышалъ уже лѣтъ 30 тому назадъ. Если рѣчь идетъ о наукѣ, объ опытахъ надъ страстями, то что бы мы сказали, продолжаетъ онъ, если бы медикъ, желая изучить заразную болѣзнь, привилъ-бы ее себѣ и всему городу? А писатели такъ и дѣлаютъ. Развѣ тѣ великіе поэты, которые описывали свои душевныя болѣзни, какъ Гёте въ Вертерѣ, или Мюссе въ Ролла, не брали на себя страшной нравственной отвѣтственности? Въ выстрѣлѣ, который чуть было не стоилъ жизни Ренэ Винси, не видно-ли вліянія этихъ двухъ талантливыхъ апологій самоубійства? Къ душевнымъ язвамъ надо прикасаться съ тѣмъ только, чтобы врачевать ихъ; а иначе этотъ диллетантизмъ -- игра человѣческимъ страданіемъ безъ состраданія, безъ благодѣянія; это -- отвратительно. И указывая на церковь, на распятіе, аббатъ прибавилъ, что никто не врачуетъ страсти и страданія лучше, чѣмъ Христосъ. А если христіанское воспитаніе не уберегло Ренэ, какъ язвительно замѣтилъ Клодъ, то судьбы Божіи неисповѣдимы. Послѣднее слово осталось за аббатомъ, потому что Ларше при этихъ словахъ увидѣлъ воспитанниковъ той школы, которую велъ аббатъ Таконе, замѣтилъ въ нихъ тѣ неподдѣльныя чувства любви и уваженія, которыя внушилъ имъ къ себѣ воспитатель, и произнесъ прочувствованно: -- "Вы праведникъ. Это еще самый лучшій талантъ и самый вѣрный!" Но подняться на высоту такого таланта не суждено Клоду Ларше. Правда, потребность нравственнаго обновленія, вызванная словами аббата, заставила его разобрать свою жизнь вмѣстѣ съ романомъ Ренэ и согласиться, что все это -- большая гадость. Но Ренэ не потерялъ своего достоинства, не погрязъ и можетъ еще спастись, его спасетъ и дядя; а онъ... "сильно опустился за 35 лѣтъ; никакой серьезной цѣли жизни; разстройство какъ извнѣ, такъ и внутри, въ здоровьѣ, какъ въ мысли, какъ въ денежныхъ, такъ и въ сердечныхъ дѣлахъ,-- окончательное сознаніе какъ пустоты литературы (du néant de la littérature), такъ и постыдности страсти, а вмѣстѣ съ тѣмъ и полнѣйшая неспособность отказаться и отъ ремесла литератора и отъ разврата". Онъ пробуетъ было отряхнуться, собирается уѣхать въ родную провинцію и тамъ начать новую жизнь, но возвращается къ своей актрисѣ.
Итакъ, Бурже заставляетъ аббата съ отвращеніемъ отвернуться отъ жизни, изображенной въ романѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ дѣлаетъ его голосомъ совѣсти своего героя и предметомъ его поклоненія. Такимъ образомъ, онъ какъ-бы указываетъ въ добродѣтеляхъ аббата спасительный противовѣсъ недугамъ современности. Каковы эти недуги, мы уже видѣли раньше; ихъ главная причина, по мнѣнію Бурже, въ умственныхъ движеніяхъ нашего вѣка; потому противъ этихъ-то движеній и направлены слова аббата и всѣ ему приписываемыя достоинства. Слѣдуетъ, впрочемъ, замѣтить, что здѣсь въ судьбѣ героевъ умственныя движенія виноваты менѣе всего: Сюзаннъ изъ любви къ внѣшнему блеску и декоруму строитъ свою жизнь на грязной лжи; въ ослѣпленіи этимъ блескомъ, не видѣннымъ имъ раньше, находитъ себѣ объясненіе и несчастная страсть молодого поэта; и Клодъ Ларше, хотя оправдываетъ Ренэ, а отчасти и себя, теоріями экспериментальнаго искусства, но наврядъ-ли этими теоріями загубилъ свою жизнь. Не наука, не душевные недуги вызвали ту ложь, которую Бурже здѣсь живописуетъ. А между тѣмъ аббатъ произноситъ свой судъ только надъ душевнымъ состояніемъ общества, какъ будто другихъ причинъ этой лжи не существуетъ. Дѣйствительно, въ словахъ аббата звучитъ обличеніе сперва тому скептицизму, который путемъ науки можетъ объяснить и оправдать всякое зло; и этому индифферентизму противополагается несложность, цѣльность вѣры, не допускающей иного нравственнаго мѣрила, кромѣ христіанскаго закона; изобилію точекъ зрѣнія противополагается одна самая важная -- нравственная, т. е. тѣ 10 заповѣдей, которыхъ люди въ ослѣпленіи своемъ не видятъ. Диллетантизму въ области чувства, т. е. стремленію расширить эту область разнообразными ощущеніями посредствомъ опытовъ, экспериментовъ надъ своимъ и чужимъ сердцемъ, этому новому виду эгоизма, вызванному также наукой, анализомъ, противополагается аббатомъ участіе къ чужому чувству, врачеваніе чужихъ скорбей; потому христіанскій законъ милосердія и любви замѣняетъ ту религію человѣческаго страданія, къ которой пришелъ де-Кернъ, пресыщенный эгоистическими ощущеніями. Если мы спросимъ, откуда у аббата эта цѣльность убѣжденій, это отвращеніе къ пороку и самоотверженная любовь къ человѣчеству,-- то увидимъ, что вся жизнь праведника построена на религіозной вѣрѣ. Точнѣе авторъ не опредѣляетъ, въ чемъ состоитъ то христіанство, посредствомъ котораго возстановляется душа его современниковъ. А простое указаніе на ученіе Христа ничего не объясняетъ: мало-ли вѣроисповѣданій, толковъ, сектъ имѣютъ основаніемъ своимъ евангельское ученіе! Мы видимъ только, что вѣра эта противополагается тутъ безпринципности и распущенности жизни и тому эгоизму, который вызванъ будто-бы наукою. Если наука и широкое распространеніе ея методовъ, критики и анализа развращаютъ наше время, то спасти насъ можетъ только вѣра: въ твердости и устойчивости ея, въ ея воздѣйствіи на всю область чувствъ и убѣжденій -- исцѣленіе всѣхъ золъ и недуговъ времени. Такъ, казалось-бы, убѣжденъ и Бурже. Намеки на это находимъ въ самомъ романѣ. Напримѣръ, описывая, какъ Ренэ борется съ порочною страстью своею, Бурже замѣчаетъ, что въ этой борьбѣ его поддерживали привычки набожнаго дѣтства; хотя и онъ, какъ всякій художникъ нашего времени, прошелъ черезъ сомнѣнія, прежде чѣмъ вернуться къ христіанству, какъ единственной основѣ духовной жизни (іа seule source de vie spirituelle); но и въ пору сомнѣній въ племянникѣ аббата дѣйствовало то нравственное чувство, которое воспитано и укрѣплено было въ дѣтствѣ и юности (на стр. 448 авторъ сравниваетъ это нравственное чувство съ мускуломъ, развитымъ гимнастикою). Это набожное воспитаніе уберегло его отъ той постыдной слабости, которую онъ видитъ въ своемъ пріятелѣ Клодѣ Ларше; но оно не дало ему той силы, которая могла-бы въ минуту нравственныхъ мученій удержать его руку отъ выстрѣла; слабость воли, проявившаяся въ избалованномъ жизнью поэтѣ, при силѣ воображенія и чувства, погубила было его, потому что онъ не зналъ той внутренней дисциплины, той строгости вѣры, которая дядѣ его давалась церковью.
Что же слѣдуетъ отсюда? Неужели мысль, что спасеніе отъ золъ, порожденныхъ наукою, на лонѣ католической церкви? Неужели желаніе найти нравственное начало жизни, стремленіе примирить евангельскую истину съ выводами науки -- приводятъ ученика Ренана и Тэна, пессимиста "Жестокой загадки" -- къ идеаламъ клерикаловъ, къ возвращенію назадъ? Нѣтъ, этого сказать нельзя. Не средневѣковые, католическіе идеалы проповѣдуетъ Бурже, но онъ пользуется прошлымъ, чтобы ярче освѣтить зло своего времени. Великія добродѣтели этого прошлаго: цѣльность и опредѣленность мысли, обнимающей собою весь умственный и нравственный строй жизни, строгая дисциплина, подчиняющая этому строю личную волю человѣка и, наконецъ, обусловленная этою мыслью и этою волею энергія дѣятельности -- эти добродѣтели выводятся имъ для контраста съ современностью. Онъ пользуется ими, чтобы опредѣлить тотъ нравственный идеалъ, которымъ примирилась бы широта современныхъ воззрѣній со строгимъ единствомъ мысли -- или свобода личности съ ея подчиненіемъ закону. Но примиренія этого у него не существуетъ; идеалъ этотъ носится передъ авторомъ, огорченнымъ безотрадностью окружающаго, но соотвѣтствующаго выраженія у него не находитъ, потому что не имѣетъ основанія въ собственныхъ его убѣжденіяхъ. А что убѣжденія эти подчинены извѣстнымъ авторитетамъ современной мысли -- мы уже это видѣли раньше. Хотя онъ и указываетъ на отрицательныя стороны этихъ авторитетовъ, но вступить на иной путь, кромѣ указаннаго ими, онъ не можетъ: онъ такъ глубоко проникнутъ ихъ ученіемъ, что, рисуя тѣ типы, которые ими вызваны въ жизни, онъ вкладываетъ въ эти типы -- де-Кернъ, Кл. Ларше -- черты собственной душевной жизни. Поэтому-то онъ съ такою жалостью относится къ слабости своихъ героевъ; поэтому-то и здѣсь, если порокамъ Клода противополагаются добродѣтели аббата, то Клодъ нарисованъ во весь ростъ, со всею смѣлостью описанія, во всей подробности и откровенности, между тѣмъ какъ аббатъ является мелькомъ, какъ бы случайно и въ дѣйствіи почти не участвуетъ. Поэтому-то та добродѣтель, представителемъ которой онъ выводится, никакъ не вяжется съ изображенною въ романѣ жизнью. Поэтому-то авторъ оставляетъ глубокую пропасть между зломъ существующаго и добродѣтелью прошлаго; и поэтому, сопоставляя строгость католической дисциплины, подчиняющей одной идеѣ всю дѣятельность человѣка, съ расшатанностью нашей воли, мысль Бурже оказывается въ безвыходномъ положеніи: онъ чувствуетъ зло своего времени, но отказаться отъ него не можетъ, какъ бы ни вздыхалъ о прошломъ. Потому онъ и не можетъ согласить тѣ противоположныя мысли, которыя вызываетъ въ разговорѣ аббата съ писателемъ, а на этомъ диссонансѣ и закрывается книга. Въ "Преступленіи противъ любви" онъ согласилъ ихъ на компромиссѣ новообрѣтенной религіи; здѣсь эта коллизія не разрѣшается, а проповѣдью строгихъ добродѣтелей только усиливается. Проповѣдь эта является произвольною, извнѣ принесенною моралью, пришитою къ роману ради назиданія и поученія. Въ ней сказывается только тенденціозность романиста, желающаго уяснить публикѣ сложные нравственные вопросы времени. А разрѣшенія ихъ онъ не можетъ дать: не даромъ же онъ самъ называетъ этотъ романъ "книгою грустныхъ сомнѣній и анализа".
Такимъ образомъ, изобличая въ обществѣ ложь, Бурже не можетъ указать этому обществу, гдѣ правда; а то добро, которое онъ противополагаетъ господствующему злу, онъ видитъ только въ прошломъ. Потому, пытаясь установить положительный идеалъ, онъ не достигаетъ цѣли и не рѣшаетъ вопроса объ устраненіи женскаго вѣроломства; да и не можетъ рѣшить, потому что ставитъ его не на ту почву, на которой онъ можетъ быть рѣшенъ: такъ мы знаемъ, что онъ винитъ науку и ея методы тамъ, гдѣ она совершенно неповинна, недоумѣваетъ передъ злой силой рока, гдѣ дѣло гораздо проще, или смотритъ на лживость и развращенность цѣлаго строя жизни со стороны нравственныхъ убѣжденій, когда эта ложь имѣетъ въ жизни самыя разнообразныя причины. Не находя отвѣта, не видя просвѣта въ грустной дѣйствительности, авторъ готовъ поддаться тому легкомысленному индифферентизму, который изобличаетъ, и, быть можетъ, онъ свое собственное грустное настроеніе характеризуетъ заключительными словами Клода Ларше: "Что за комедія жизнь и какъ глупо дѣлать изъ нея драму!"
XII.
Антагонизмъ научной доктрины и нравственнаго чувства -- та неразрѣшимая коллизія ума и сердца, которая красною нитью проходитъ по всѣмъ произведеніямъ Бурже -- съ особой силою сказалась и въ "Ученикѣ" (Le Disciple 1889), наиболѣе до сихъ поръ зрѣломъ и серьезномъ романѣ. "Ученикъ" широко распространилъ извѣстность Бурже за предѣлами Франціи: патріотическое воззваніе къ молодежи, предпосланное роману въ предисловіи назидательнаго тона -- серьезный нравственный вопросъ, положенный въ основу далеко не банальнаго сюжета, и знакомство автора съ философской мыслью своего времени -- все это не могло не обратить на романъ вниманія европейской печати {И русская критика не обошла этотъ романъ молчаніемъ; болѣе подробно его разбирали: К. Арсеньевъ (Вѣстн. Европы), Н. Михайловскій (Р. Вѣдомости), Батюшковъ (Пантеонъ Литературы), кн. Оболенскій (Русское Богатство).}. Вмѣстѣ съ тѣмъ постановка этого вопроса и тѣнь, которая имъ бросалась на науку, на безкорыстное исканіе истины -- должны были вызвать и много разнорѣчивыхъ толкованій его главной мысли. А мысль эта -- о деморализующемъ вліяніи научныхъ теорій на душу молодого человѣка -- у Бурже не новая. Мы видѣли ее и въ "Очеркахъ современной психологіи", гдѣ авторъ у учителей своего поколѣнія доискивается причинъ современнаго унынія и къ ихъ авторитетамъ обращается за рѣшеніемъ противорѣчивыхъ вопросовъ. Тотъ же мотивъ положенъ въ основу и романа; и здѣсь ученикъ, попавши въ противорѣчіе съ самимъ собою, винитъ учителя -- творца своей мысли, на него складываетъ отвѣтственность за поступки, вызванные этою мыслью и неодобряемые совѣстью; и у него ищетъ слова спасенія -- примиренія совѣсти и разсудка. Въ лицѣ ученаго философа Сикста и ученика его, Роберта Грелу, Бурже очень тщательно выясняетъ тотъ "научный" складъ убѣжденій, который мы видѣли какъ въ его собственныхъ пессимистическихъ взглядахъ (въ "Жестокой загадкѣ"), такъ и во взглядахъ, приписываемыхъ его героямъ (де-Керну, Андрэ Корнели, Клоду Ларше). Только здѣсь этотъ складъ убѣжденій получаетъ очень опредѣленную форму, потому что онъ не маскируется, какъ въ "Жестокой загадкѣ", поэтическими чувствами повѣствователя и не приписывается тѣмъ свѣтскимъ людямъ, которые, очень поверхностно усвоивая эти взгляды, въ поступкахъ своихъ ими не руководствуются. Здѣсь доктрина характеризуется съ двухъ сторонъ: сперва какъ созданіе отвлеченной философской мысли, а. затѣмъ какъ примѣненіе этой мысли къ дѣйствительной жизни. Но если вопросъ поставленъ яснѣе и отчетливѣе, обоснованъ глубже и серьезнѣе, чѣмъ прежде,-- то онъ все-таки рѣшенія вполнѣ убѣдительнаго не получаетъ, и опять главная мысль является малодоказанной и какъ будто недоговоренною... Это -- черта, общая всѣмъ произведеніямъ Бурже.
Кромѣ этой черты, мы находимъ въ "Ученикѣ" много отдѣльныхъ мотивовъ и пріемовъ изложенія, которые у него встрѣчались и раньше. Такъ, мы имѣемъ здѣсь исповѣдь преступника, мучимаго совѣстью и желающаго разсмотрѣніемъ своихъ дѣйствій успокоить свою мысль. А это мы видѣли уже въ Андрэ Корнели и отчасти въ заключительной главѣ "Преступленія противъ любви". Правда, размышленія де-Керна ведутся отъ лица автора; но въ дневникѣ де-Керна много общаго съ первою половиною исповѣди Грелу, какъ много общаго и въ самихъ характерахъ: если въ де-Кернѣ Бурже думалъ изобразить "героя нашего времени", то и Грелу у него называется "un jeune homme d'aujourd'hui"; и, дѣйствительно, они -- дѣти одного отца. Въ исповѣдь Грелу внесенъ только тотъ новый мотивъ, что она адресуется въ тяжелую минуту жизни тому единственному авторитету, судъ котораго онъ признаетъ надъ собою компетентнымъ. Другой пріемъ -- выясненіе мысли посредствомъ контрастовъ двухъ характеровъ: отчасти это есть уже въ "Преступленіи противъ любви", гдѣ сердечной сухости де-Керна противополагается сила непосредственнаго чувства въ Альфредѣ Шазель; менѣе удачно, и даже слишкомъ произвольно было появленіе въ "Лжи" добродѣтельнаго аббата. Здѣсь Грелу, живущему только головою, противополагается графъ Андрэ, энергичный дѣятельный офицеръ. Если же въ немъ выраженъ идеалъ автора, то онъ, также какъ и аббатъ Таконе, служитъ выясненію этого идеала, изображая собою тѣ добродѣтели прошлаго, которыхъ не знаетъ наше время. Хотя графъ Андрэ обрисованъ немногими чертами, но въ жизни героя ему отводится очень значительная роль: имъ то и вызывается та драма, которая служитъ главнымъ предметомъ романа.
Новымъ для Бурже можетъ показаться предисловіе, гдѣ онъ обращается къ публикѣ съ совѣтами и наставленіями. Онъ никогда такъ открыто не заявлялъ себя моралистомъ -- проповѣдникомъ, хотя мы знаемъ уже, съ какими задачами онъ приступалъ къ литературѣ, и какъ его тенденціозность въ сюжетахъ наиболѣе фривольнаго свойства сказывалась морализаціею, пристегнутою въ концѣ разсказа. Въ "Ученикѣ" эта морализація, объясняющая цѣль и смыслъ разсказа, помѣщена въ началѣ, какъ воззваніе къ молодежи. Предисловія этого мы коснемся ниже, когда ближе присмотримся къ главнымъ дѣйствующимъ лицамъ романа и къ тѣмъ вопросамъ, которые тутъ затрогиваются.
Прежде напомню сюжетъ романа -- въ самыхъ общихъ чертахъ, такъ какъ предполагаю его извѣстнымъ читателю {Переводился въ "Сѣв. Вѣсти." 1889 г. Прил. къ No 1--8.}: Робертъ Грелу прямо со школьной скамьи поступаетъ учителемъ въ домъ маркиза Жюсса-Рандонъ и соблазняетъ Шарлоту, старшую сестру своего воспитанника. Когда ее находятъ мертвою съ признаками отравленія, то подозрѣніе въ убійствѣ падаетъ на Грелу; его отдаютъ подъ судъ; на допросахъ онъ отмалчивается, а учителю своему, философу Адріену Сиксту, посылаетъ изъ тюрьмы самую подробную исповѣдь, изъ которой мы узнаемъ, что Шарлотта сама лишила себя жизни, а передъ тѣмъ всю исторію несчастной своей любви разсказала въ письмѣ старшему брату своему графу Андрэ. Когда Грелу является на скамьѣ подсудимыхъ и его судятъ какъ убійцу, то гр. Андрэ, боясь за честь своего семейства, далъ бы обвинить невиннаго, если бы не узналъ изъ записки Сикста, что тайна самоубійства Шарлотты принадлежитъ не ему одному. Тогда онъ на судѣ показываетъ все, что знаетъ, и оправданнаго по суду Грелу убиваетъ выстрѣломъ изъ револьвера. Такимъ образомъ, криминальный эффектъ опять составляетъ, какъ въ Андрэ Корнели, внѣшній интересъ романа, и, надо отдать справедливость разскащику, узелъ этой интриги завязанъ очень удачно: когда читатель узналъ тайну загадочной смерти Шарлотты, раскрытую во второй половинѣ книги, то является новый интересъ: философъ Сикстъ, связанный честнымъ словомъ, обязанъ хранить тайну своего ученика, если бы даже дѣло шло о спасеніи его жизни; на что же онъ рѣшится? А затѣмъ, когда философъ рѣшилъ открыть правду, возникаетъ тотъ-же вопросъ по поводу гр. Андрэ: что въ немъ возьметъ верхъ? справедливость по отношенію къ Грелу, или любовь къ семьѣ, къ фамильной чести? Любопытство читателя поддерживается, такимъ образомъ, до послѣдней страницы романа. Но кромѣ этихъ внѣшнихъ эффектовъ, вниманіе читателя привлекается и болѣе серьезными вопросами, а именно: какую роль играютъ умственныя движенія въ нравственной жизни человѣка? т. е. въ данномъ случаѣ, какимъ путемъ дошелъ юноша, всецѣло посвятившій себя научнымъ занятіямъ, до гнуснаго преступленія -- если онъ не убилъ дѣвушку, то былъ виновникомъ ея самоубійства? А другой вопросъ, вызвавшій послѣ "Ученика" много толковъ въ печати,-- отвѣчаетъ-ли философъ, убѣжденный въ непреложной истинѣ своихъ ученій, за тѣ послѣдствія, которыя влечетъ за собою примѣненіе его ученій къ жизни? Посмотримъ, какъ ставитъ и рѣшаетъ Бурже эти вопросы.