Прежде всего, онъ знакомитъ насъ съ личнымъ характеромъ, образомъ жизни и философскою системою Адріена Сикста. Философъ этотъ, по отзывамъ всей критики, очерченъ мастерски: въ немъ Бурже удалось слить въ одну типичную фигуру черты многихъ ученыхъ -- и Спинозы, и Канта, и Литтре, и Конта, но на врядъ-ли мы ошибемся, если признаемъ въ немъ любимаго учителя Бурже -- Тэна; конечно, не по внѣшнему виду и образу жизни, о которыхъ судить не берусь, а по свойствамъ его ученой мысли. По крайней мѣрѣ, тотъ портретъ Тэна, который Бурже даетъ въ "Очеркахъ современной психологіи", представляетъ существенныя черты сходства съ его характеристикою Сикста и даже многія положенія доктрины Сикста цѣликомъ переданы словами Тэна, не говоря уже про то, что общее основаніе ихъ доктринъ -- одинаковое. Основаніе это -- строго-научный методъ изслѣдованія въ изученіи души человѣческой и всѣхъ ея отправленій. А самая доктрина, т. е. не столько систематическое изложеніе ея, сколько общій характеръ и выводы, которые могутъ быть изъ нея сдѣланы, это -- знакомый намъ у Бурже фатализмъ. Борьбу этой доктрины съ нравственнымъ чувствомъ, т. е. съ инстинктивнымъ прирожденнымъ чувствомъ отвѣтственности,-- испытываетъ самъ философъ, почувствовавшій при чтеніи исповѣди Грелу свою вину передъ нимъ, хотя этой вины не признавала его философія,-- испытываетъ и молодой послѣдователь этой философіи, оправдывающій ею свои порочные инстинкты. На эту борьбу доктрины и совѣсти, науки и вѣры указывалъ Бурже и въ этюдѣ о Тэнѣ {См. "Сѣв. Вѣстн." 1890 г. No 2, отд. II, стр. 36.}; но и тогда онъ проводилъ мысли Тэна гораздо дальше и приписывалъ ему то раздвоеніе, которое у Тэна на врядъ-ли можно найти. А здѣсь, въ философіи Сикста онъ доводитъ эти мысли до ихъ крайняго предѣла, и оттого это раздвоеніе выдѣляется тѣмъ рѣзче и тѣмъ яснѣе опредѣляется значеніе доктрины для жизни. Тутъ онъ намѣренно усиливаетъ ея отрицательную сторону, дѣлая изъ своего философа -- страстнаго фанатика атеизма; точно такъ же какъ онъ намѣренно сгущаетъ краски и въ Грелу, дѣлая дрянного негодяя изъ юноши, увлеченнаго психологіею. Возможно, что кромѣ Тэна Бурже пользовался трудами и другихъ современныхъ ученыхъ; т. е. тѣми результатами ихъ трудовъ, которые вошли въ общественное сознаніе и носятся въ воздухѣ эпохи въ видѣ отрывочныхъ взглядовъ, отдѣльныхъ изреченій и т. п. Собирая въ одну фиктивную доктрину разрозненныя черты популярныхъ ученій -- позитивизма, детерминизма, феноменизма и т. п., Бурже остается вѣренъ роли морализующаго романиста. Онъ пользуется свободою художественнаго творчества для того, чтобы слить вѣянія времени въ одно цѣлое, подчинить это цѣлое излюбленной своей идеѣ и пріурочить его къ тому типу учителя, который сильнѣе всего импонировалъ его молодой мысли. Что такимъ учителемъ для Бурже былъ Тэнъ -- мы уже знаемъ и по "Очеркамъ современной психологіи" и по посвященію Андрэ Корнели; наконецъ, и въ предисловіи къ "Ученику" онъ называетъ его вмѣстѣ съ Дюма и Леконтъ-де-Лиль представителемъ народнаго генія (les dépositaires du génie de la race), передъ которымъ должно преклоняться молодое поколѣніе. Это отношеніе Бурже къ Тэну, какъ къ высокому авторитету мысли, выяснится еще болѣе, если мы сравнимъ его этюдъ о Тэнѣ съ характеристикою Сикста и его философіи.
Этотъ этюдъ Бурже заканчиваетъ между прочимъ слѣдующею фразою: "Онъ (Тэнъ) изображаетъ собою съ особенною интенсивностью религію науки, свойственную 2-й половинѣ XIX вѣка во Франціи. Этой религіи онъ всѣмъ пожертвовалъ -- отъ возвышенныхъ желаній сердца до самыхъ законныхъ желаній популярности". И Адріенъ Сикстъ -- аскетъ, всецѣло отдавшійся наукѣ. Головная работа поглотила всѣ душевныя силы его и сократила всѣ его потребности; благодаря философіи, онъ не искалъ и не зналъ ни семейныхъ привязанностей, ни гражданскихъ, общественныхъ интересовъ. Вся жизнь съ ея заботами и радостями, страданіями и наслажденіями, для него опредѣлялась однимъ словомъ: мыслить. Съ людьми онъ сходился только, насколько того требовали его профессіональныя занятія: живого чувства онъ не видалъ и не испыталъ, а между тѣмъ предметомъ его мысли была психологія -- наука о душѣ. Ученый психологъ писалъ смѣлыя, краснорѣчивыя страницы о страстяхъ, но зналъ ихъ только по книгамъ и могъ обращаться съ ними только какъ съ мертвыми цифрами. Потому, примѣняя къ нимъ свою необычайную логику, онъ ни передъ чѣмъ не останавливался, затрогивая самыя глубокіе, нравственные вопросы. Человѣкъ мягкій и добрый по природѣ, онъ былъ неумолимо жестокъ въ своихъ книгахъ, и живя далеко отъ жизни, не могъ понять, какъ люди не философскаго склада относятся къ его теоріямъ, такъ правильно-логично выведеннымъ. Такое свойство ума, поглощеннаго систематизаціею, Бурже описываетъ и въ Тэнѣ, когда объясняетъ, почему Тзнъ, оставаясь всегда вѣренъ своей первоначальной идеѣ, былъ сперва въ рядахъ крайней лѣвой умственнаго движенія, а затѣмъ очутился среди реакціонеровъ крайней правой и всегда оскорблялъ чувства своихъ современниковъ сперва нравственно-религіозныя, а затѣмъ патріотически-республиканскія. Этотъ духъ философской систематизаціи, страсть къ обобщенію можетъ, какъ всякая страсть, поглотить всю душу человѣка; она владѣла Адр. Сикстомъ: удовлетвореніе ея, т. е. научныя изысканія, давали ему такія наслажденія, какія недоступны людямъ незнакомымъ со страстью; а эти наслажденія Бурже такъ-же краснорѣчиво характеризуетъ и у Тэна (191 Ess. de ps. cont). Только Тэнъ слишкомъ талантливъ и разностороненъ, чтобы вдаться въ манію, а Сикстъ доводилъ свою доктрину до крайнихъ предѣловъ. Этимъ отчасти обусловливался и успѣхъ его; онъ былъ революціонеромъ мысли, методически-послѣдовательнымъ отрицателемъ и это привлекало къ нему молодые передовые, умы. Но и первыя произведенія Тэна производили скандальный шумъ своимъ появленіемъ, и Тэнъ точно также привлекалъ къ себѣ молодежь столько-же новизною методовъ, разбивавшихъ старые кумиры, сколько цѣльностью своего міровоззрѣнія, въ которомъ молодые умы цѣнили строго-выдержанное единство мысли и силу искренняго самобытнаго убѣжденія. Цѣльность и сила мысли, привлекшія Сиксту послѣдователя въ лицѣ колеблющагося, потерявшаго вѣру Грелу, и Тэну, по мнѣнію Бурже, привлекали сердца его учениковъ.
Историческое значеніе Тэна Бурже опредѣляетъ, какъ внесеніе методовъ точной науки въ философію и въ литературную и художественную критику: онъ внесъ въ изученіе духовныхъ отправленій человѣчества тѣ пріемы, которые съ такимъ успѣхомъ наука примѣняла къ изученію внѣшней природы и физическихъ силъ. На математикѣ, на обширномъ знакомствѣ съ естествознаніемъ основываетъ и Сикстъ свое ученіе. Строгій анализъ свой Сикстъ примѣняетъ къ изученію самаго жгучаго вопроса метафизики: сводя всѣ вопросы нравственнаго міра къ физіологіи мозга, онъ отрицалъ все то, что не поддается опытному изслѣдованію, отрицалъ ту область непознаваемаго, которою, говоритъ Бурже, въ наше время наука мирится съ религіею; отрицалъ всю произвольную, свободную дѣятельность души человѣческой, и видѣлъ въ нравственной жизни только отправленія животнаго организма. Игра первобытной клѣточки -- вся основа жизни; игра широко-развитыхъ инстинктовъ -- суть души человѣческой, и отсюда ученый съ поразительной ясностью выводилъ основныя свойства нашихъ чувствъ и страстей. Изучая формы животной жизни, какъ основу душевной дѣятельности, Сикстъ являлся крайнимъ сторонникомъ трансформизма и эволюціонныхъ теорій и, потому, самый отчаянный фатализмъ былъ послѣднимъ словомъ его ученія. Если законы природы, управляющіе всемірною эволюціею, дѣйствуютъ неотразимо роковымъ образомъ, то и человѣкъ является потому созданіемъ какъ окружающей его среды, такъ и самыхъ отдаленныхъ причинъ и и условій существованія, образовавшихъ эту среду. Эта зависимость человѣка отъ наслѣдственности и среды, граничащая въ тэновской доктринѣ съ фатализмомъ, привела Тэна, по мнѣнію Бурже, къ горестному пессимизму; а фатализмъ Сикста выразился самою ожесточенною мизантропіею: такъ любилъ онъ въ человѣческихъ дѣйствіяхъ усматривать основу первобытнаго животнаго эгоизма. По Тэнъ, хотя и приступалъ съ ножомъ анализа къ проявленіямъ духовной жизни человѣка, хотя и стремился математически-строго вывести причинную условную связь этихъ явленій и найти ихъ законы (c'est à l'âme que la science va же prendre... наука обращается теперь къ душѣ, говоритъ Тэнъ), но онъ никогда не формулировалъ такъ ясно своего отрицанія, какъ дѣлаетъ это Бурже въ доктринѣ Сикста. Впрочемъ, хотя Бурже заставляетъ Сикста въ общихъ положеніяхъ идти дальше Тэна и рѣзче высказываться, но въ частностяхъ онъ почти дословно повторяетъ то, что говорилъ про Тэна.
Напримѣръ. Та экспериментація, которая для Сикста составляетъ основу всѣхъ изысканій современной науки (Le Disciple стр. 48 и слѣд.) и которая заставляетъ философа безразлично относиться къ добродѣтели и къ пороку, видѣть даже въ преступленіи только положительный фактъ, управляемый извѣстными психологическими законами, т. е. какъ бы опытъ, устроенный жизнью для опредѣленія тѣхъ особыхъ свойствъ души человѣческой, которыя, обыкновенно, называются порочными (Ibid. 139, toutes les âmes doivent être considérées par le savant comme des expériences instituées par la nature) эта экспериментація составляетъ главное основаніе и Тэновскаго метода критики. "Въ этой обширной области науки о душѣ, говоритъ Бурже въ этюдѣ о Тэнѣ (Essais de ps. cont 221), области, распространенной на всѣ дѣйствія природы человѣческой и общества, г. Тэнъ выбралъ предметомъ своего изученія область литературнаго и художественнаго творчества... Исторія представилась ему обширнымъ опытомъ, устроеннымъ случайностью на пользу психолога (une vaste experience institueé par le hasard pour le bénéfice du psychologue) и, благодаря этому, онъ возобновилъ всю доктрину прежней критики, или, вѣрнѣе, перемѣстилъ ее, такъ же какъ и точку зрѣнія самихъ художниковъ, вскормленныхъ его теоріями. Первымъ признакомъ этого возобновленія была полная отмѣна нравственной идеи въ художественномъ произведеніи. "Предположеніе о волѣ художника и его отвѣтственности за свои дѣйствія совершенно противорѣчитъ принципамъ детерминизма, повсюду примѣняемымъ г. Тэномъ. Искусство для Тэна -- это собраніе документовъ о душѣ человѣческой; книга или картина -- результатъ цѣлаго длиннаго ряда причинъ и интересна не сама по себѣ, а какъ видимый знакъ создавшихъ ее условій жизни. Точно также смотритъ и Сикстъ на произведенія искусства. Для него (Le Disc. 62) древній соборъ Notre-Dame есть только выраженіе германскаго духа, т. е. конечный результатъ различныхъ условій жизни народной: географическихъ, этнографическихъ, историческихъ. Свойства Тэновскихъ взглядовъ, привлекшія ему симпатіи молодежи, кромѣ новизны, цѣльности и искренности, были еще: необыкновенная увлекательность краснорѣчія и сила анализа, придававшія замѣчательную ясность и убѣдительность его изложенію: "Понятно, говоритъ Бурже, (Ess. de ps. cont. 217, 218) что то поколѣніе, тогда молодое, чью глубокую вѣру (въ науку) онъ выражалъ въ формулахъ ясныхъ, какъ математическая аксіома, и звучныхъ, какъ строфы гимна, признало въ немъ (l'Initiateur) наставника, человѣка, видѣвшаго обѣтованную землю и заранѣе повѣствовавшаго объ ея обновляющихъ, таинственныхъ радостяхъ! Почти тѣми же словами объясняетъ и Грелу свое впечатлѣніе, при знакомствѣ съ трудами Сикста: "Тотъ гимнъ наукѣ, въ которомъ каждая ваша страница была какъ бы строфою, я слушалъ съ восхищеніемъ, тѣмъ болѣе, что моя способность къ анализу находила, благодаря вамъ, большое примѣненіе" и т. д. (Le Disc. 138).
И такъ, философская система Сикста представляетъ собою примѣненіе къ нравственнымъ вопросахъ Тэновскихъ взглядовъ на искусство и литературу. При этомъ Бурже, несмотря на все свое уваженіе къ авторитету Тэна, къ этой системѣ относится критически и смотритъ на нее, какъ на научную гипотезу, въ несостоятельности которой онъ вполнѣ убѣжденъ. Это видно изъ того, что онъ, напр., ссылаясь на Герб. Спенсера и др. ученыхъ, указываетъ на ту возможность примиренія науки и религіи, которую отрицалъ Сикстъ (Le Disc. 20); затѣмъ: онъ очень рельефно выставляетъ на видъ, какъ эти систематики плохо провѣряютъ данныя, часто даже искажаютъ факты, чтобы подвести ихъ подъ свою систему (Ibid. 63), и принимаютъ свои предположенія за объясненія причинъ (Il venait suivant une habitude chère à ceux de за race, de fabriquer une construction d'idées qu'il prenait pour une explication. Ib. 64). Мало того, Сикста и въ ученикѣ его плѣнила, между прочимъ, замѣчательная способность къ выводамъ (une merveilleuse facilité de déduction 27). Несомнѣнно, что тою-же легкостью и поспѣшностью выводовъ обладалъ и самъ учитель, такъ страстно увлеченный систематизаціею. Это-то и заставило его впасть въ ту ошибку, при построеніи гипотезы, которую въ ней очень вѣрно указала критика {Напр. Ѳ. Д. Батюшковъ. "Кто виноватъ въ проступкѣ Грелу?" Въ пантеонѣ литературы. Октябрь 1889 г. стр. 4--6.}. Выводя идею о Богѣ изъ психическихъ мозговыхъ процессовъ, Сикстъ не имѣлъ научнаго права отрицать существованіе Бога. Какъ строго-послѣдовательный естествоиспытатель, онъ не долженъ-бы былъ касаться объективной идеи, а ограничиться наблюденіями надъ тѣми психическими состояніями, которыя обусловливаютъ образованіе представленій и идей субъективныхъ. Касаясь идеи объективной, онъ выходилъ изъ области научной психологіи, затрогивалъ вопросы метафизики и, рѣшая ихъ въ отрицательномъ смыслѣ, клалъ это отрицаніе въ основу всей своей доктрины. А благодаря этому произвольному переходу изъ одной области изслѣдованія въ другую, основа метафизическая получалась очень шаткая и все зданіе доктрины плохо держалось. Почти такое же возраженіе дѣлаетъ и Тэну самъ Бурже. Говоря (Ess. de ps. cond. 220--221) о томъ, какое значеніе имѣетъ въ его психологіи гипотеза всемірнаго детерминизма, Бурже замѣчаетъ: "Предположимъ, что не всякое явленіе въ нравственномъ мірѣ обусловлено другимъ -- однимъ или нѣсколькими явленіями предшествующими, другими словами, допустимъ, что есть произвольность или свобода въ душѣ, въ обыкновенномъ смыслѣ слова, и зданіе рушится цѣликомъ. Въ этомъ слабый пунктъ доктрины. Психологія эта, дѣйствительно, построена, какъ наука, но основывается она на метафизическомъ предложеніи".
Такимъ образомъ, слабый въ научномъ отношеніи пунктъ доктрины -- это и въ метафизикѣ спорный вопросъ о свободѣ воли. А въ нравственномъ отношеніи, т. е. въ примѣненіи къ жизни, онъ оказывается и наиболѣе вреднымъ, когда рѣшенъ, какъ у Сикста, въ отрицательномъ смыслѣ, потому что это отрицаніе свободы воли, снимая съ человѣка отвѣтственность за его дѣйствія, уничтожаетъ различіе добра и зла и тѣмъ вполнѣ парализуетъ нравственное чувство. А кромѣ оправданія зла и порока фатализмъ влечетъ еще за собою мизантропію и пессимизмъ. Если фатализмъ научно обоснованъ, то наука, слѣдовательно, виновата и въ проповѣди эгоизма и пессимизма -- къ этому обвиненію Бурже очень близко подходитъ и въ очеркахъ современной психологіи.-- Но если это научное основаніе не болѣе, какъ несостоятельная гипотеза, то и фатализмъ съ его послѣдствіями только прискорбное заблужденіе.-- Такъ это, по крайней мѣрѣ, вытекаетъ изъ научно-философской системы Тэна-Сикста, изложенной въ Ученикѣ, и изъ тѣхъ романовъ Бурже, гдѣ онъ или самъ раздѣлялъ это наукою порожденное заблужденіе, или въ своихъ герояхъ приводилъ его въ столкновеніе съ жизнью.
XIII.
Если въ системѣ Сикста мы узнаемъ отрицательныя направленія мысли, встрѣчавшіяся у Бурже и раньше, а теперь пріуроченныя больше всего къ доктринѣ Тэна, то и въ Грелу можно найти много знакомаго; можно какъ и въ де-Кернѣ прослѣдить въ немъ тѣ элементы авторской мысли, изъ которыхъ этотъ типъ складывается. Только здѣсь онъ продуманъ и разработанъ гораздо подробнѣе. И кромѣ того, въ силу своего личнаго отношенія къ Тэну, Бурже невольно вложилъ въ этотъ характеръ много субъективнаго; что и придало изложенію большую задушевность и теплоту. Особенно, напр. тѣ мѣста исповѣди, гдѣ рѣчь идетъ объ ученически-восторженной привязанности Грелу къ Сиксту, проникнуты такимъ неподдѣльно искреннимъ чувствомъ, что невольно хочется въ нихъ видѣть нѣчто автобіографическое. А отъ этой субъективности романъ очень выигралъ въ художественномъ отношеніи: чувствуется, что тема по душѣ автору и анализъ, которому Грелу подвергаетъ свою жизнь, совершенно въ духѣ его таланта. Потому, хотя Грелу, также какъ и де-Кернъ, нарисованъ по заранѣе критикомъ-моралистомъ составленной программѣ, онъ тѣмъ не менѣе производитъ болѣе чѣмъ кто-либо изъ героевъ Бурже впечатлѣніе живого лица, а не дѣланной, сочиненной фигуры. Потому и тотъ анализъ, который въ Андрэ Корнели походитъ на скучное монотонное резонированіе, здѣсь, наоборотъ, вызываетъ живой интересъ въ читателѣ. Такъ увлекаетъ Бурже разборомъ самыхъ мелкихъ нитей и такъ отчетливо, ясно сплетаетъ эти нити въ общую канву, что съ удовольствіемъ, слѣдя за его мыслью, получаешь впечатлѣніе сильное, цѣльное, яркое; и въ горячемъ самоказненіи героя все кажется понятнымъ, вполнѣ правдоподобнымъ и натуральнымъ. Но это кажется только на первый взглядъ, а присмотришься ближе и замѣтишь, какъ много тутъ неяснаго и противорѣчиваго, и какъ, при этомъ, необходимо зависятъ эти противорѣчія отъ субъективнаго характера исповѣди. Въ самомъ дѣлѣ: такъ какъ отдѣлить Грелу отъ Бурже довольно трудно, то получается нѣкоторая неясность: читатель видитъ, какъ думаетъ, чувствуетъ и объясняетъ свои дѣйствія Грелу, но какъ на это смотритъ Бурже, сказать не всегда можно; оттого не всегда и ясно, что собственно въ своемъ героѣ одобряетъ и чего не одобряетъ авторъ. Впрочемъ, на сходствѣ автора съ героемъ не стоитъ останавливаться, тѣмъ болѣе, что самъ Бурже въ предисловіи къ Ученику отъ него не отказывается; вотъ только для примѣра нѣкоторыя черты, которыя легко объясняются ученическимъ отношеніемъ Бурже-Грелу къ Тэну-Сиксту.-- Весь этюдъ Бурже о Бодлерѣ {См. Сѣв. Вѣсти. 1890 г. No 2, отд. II, стр. 12--13.}, которымъ открывается первая серія этюдовъ современной психологіи, легко могъ бы быть написанъ Робертомъ Грелу, такъ много въ его неустановившейся мысли и его якобы научномъ тонѣ изложенія -- родственнаго съ исповѣдью Грелу; даже цитата изъ этики Спинозы, которою Бурже объясняетъ происхожденіе Бодлеровой тоски, служитъ и Грелу утѣшеніемъ противъ превратностей жизни. Затѣмъ, пріемы характеристики дѣйствующихъ лицъ въ "Жестокой загадкѣ", анализъ Гюбера и Терезы на основаніи теорій наслѣдственности и среды, теорій многообразія человѣческой личности (la multiplicité de la persone humaine) -- эти психологическіе пріемы и гипотезы примѣняетъ къ себѣ и Грелу; у него встрѣчается и та теорія экспериментальнаго искуства, которая во "Лжи" вложена Клоду Ларше и аббатомъ оспаривается очень глухо. Объ отдѣльныхъ частныхъ мнѣніяхъ и мысляхъ, напр. о характеристикѣ Ренана и др. писателей, которыхъ читалъ Грелу, я и не упоминаю: они, конечно, принадлежатъ самому Бурже и мало характеризуютъ обличаемаго нигилиста.
Что же собственно изобличаетъ въ немъ Бурже? Онъ самъ какъ бы подсказываетъ то впечатлѣніе, которое его герой долженъ производить своей исповѣдью на читателя, когда описываетъ, что почувствовалъ, читая ее, благородный чистосердечный философъ. Ужасъ, овладѣвшій Сикстомъ, "начался (стр. 316) съ первыхъ страницъ этого разсказа, гдѣ изучалось преступное заблужденіе души и какъ бы выставлялось на показъ съ такою смѣсью гордости и стыда, цинизма и наивности, низости и превосходства". "Дѣвственная нетронутая совѣсть аскета науки, непорочность, святость философа содрогалась при знакомствѣ съ жизнью этого "отвратительнаго соблазнителя", "наставника предателя", "постыдные поступки" котораго тѣсно связаны были съ его ученіемъ: его книги оказывались сопричастными "самой гнусной чувственности и самой возмутительной гордости" (317). Достаточно ясно, мнѣ кажется, опредѣляетъ здѣсь Бурже тотъ критеріумъ, который слѣдуетъ приложить къ его герою: смѣсь высокихъ и низкихъ чувствъ слѣдуетъ раздѣлить пополамъ, все хорошее отнести къ умственному развитію Грелу, все низкое къ нравственной сторонѣ его существа. И дѣйствительно, Грелу служитъ иллюстраціею къ извѣстной намъ мысли Бурже о томъ, что цивилизація пренебрегла существеннымъ закономъ нравственнаго развитія и что высокое образованіе ума приводитъ къ отрицанію нравственности, потому человѣкъ нашего времени не умѣетъ ни вѣрить, ни любить; его знанія служатъ преступнымъ цѣлямъ и наука является носительницею эгоизма. Типъ отрицателя Бурже пытался изобразить и въ де-Кернѣ, но тамъ нигилизмъ воспитанъ былъ всею общественною жизнью, имѣлъ, слѣдовательно, множество разнообразныхъ причинъ. А въ Грелу весь нигилизмъ коренится въ условіяхъ его образованности, и главнымъ образомъ въ вліяніи на него научныхъ доктринъ. Выдвигая это научное вліяніе на первый планъ, Бурже ограничиваетъ, такимъ образомъ, свою область изслѣдованія, потому герой его опредѣляется здѣсь подробнѣе и основательнѣе и, если онъ не такъ разносторонне широко задуманъ, какъ де-Кернъ, онъ за то яснѣе выражаетъ мысль автора.
Какъ въ де-Кернѣ сухость сердца, отсутствіе любви и довѣрія къ людямъ, Бурже дѣлаетъ основною чертою характера, такъ этотъ же избытокъ сознательности, анализъ, изсушающій всякое непосредственное чувство, составляетъ и въ Грелу коренное свойство, рѣшающее всю судьбу его. Этотъ анализъ, т. е. способность раздвоенія, или потребность и умѣнье наблюдать и разбирать себя, у Грелу сказывается тѣмъ, что какія бы онъ душевныя состоянія ни переживалъ, онъ всегда чувствовалъ въ себѣ двухъ людей: одинъ чувствовалъ, думалъ, дѣйствовалъ, другой съ интересомъ наблюдалъ за этими чувствами, думами, дѣйствіями... Грелу не могъ даже опредѣлить, что изъ этихъ двухъ въ немъ было его настоящее я. Какъ развивался этотъ анализъ и какъ его направляло воспитаніе, читателю, вѣроятно, памятно по интереснымъ страницамъ романа, гдѣ Грелу, описывая свое дѣтство, опредѣляетъ среду, въ которой росъ, и наслѣдственный складъ характера.-- Отъ отца, кабинетнаго ученаго, занимавшаго должность инженера въ провинціи, Грелу получилъ вкусъ и расположеніе къ умственному труду, а въ этой области -- способность къ обобщеніямъ, къ мысли отвлеченной. Вкусъ этотъ соединялся съ полнымъ отвращеніемъ къ жизни дѣятельной, потому что избытокъ мозговой работы, уединяя человѣка въ самомъ себѣ и удаляя его отъ міра реальнаго, лишаетъ его жизненной энергіи; оттого и для Грелу всякое физическое усиліе было такъ же противно, какъ всякая борьба: неспособнымъ къ борьбѣ онъ чувствовалъ себя даже въ области мысли, оттого онъ и не умѣлъ, такъ же какъ и отецъ его, ни бороться съ собственными чувствами, ни противостоять собственнымъ желаніямъ. Такимъ образомъ, недостатокъ энергіи и слабость воли при любви и способности къ логической разсудочной работѣ -- вотъ основа характера. Эту любовь и способность ребенка отецъ направляетъ на изученіе природы, указывая ему правильные научные пріемы для ознакомленія съ видимымъ міромъ. Кромѣ склонности къ точнымъ наукамъ, общеніе съ отцемъ, прогулки съ нимъ по городу и по горамъ кладутъ въ сынѣ основаніе и гордости: отца считали человѣкомъ выдающимся, и мальчикъ, видя исключительность его положенія, дѣлилъ людей на простыхъ и ученыхъ; а изъ того, напримѣръ, что отецъ не ходилъ въ церковь, выводилъ понятіе о двойной морали: что обязательно для простыхъ, то излишне для ученыхъ. Отецъ умеръ, когда ребенку было 10 лѣтъ, и онъ остался на попеченіи матери, ограниченной, мало развитой женщины, которая не умѣла не только дать пищи любознательности сына, но и понять потребностей его развитого ума. Превратное мнѣніе, которое она высказывала о немъ, заставляло- его чувствовать себя непонятымъ, одинокимъ и глубже уходить въ себя, ни съ кѣмъ послѣ отца не дѣлясь своимъ внутреннимъ міромъ.-- Логическая работа ума, за неимѣніемъ настоящей пищи, направилась на самоанализъ, который, осложняя его натуру, все болѣе изолировалъ его, разобщая не только съ матерью, но и со школьными товарищами. То взаимное непониманіе, которое отталкивало его отъ матери, заставило его критически относиться и къ ней, и къ товарищамъ, и къ учителямъ; а это примѣненіе критики ко всему окружающему развивало еще болѣе его гордость и высокомѣріе. Оно и естественно: чувствуя себя очень сложнымъ, непонятнымъ для другихъ, онъ сознавалъ, что стоитъ одинъ, внѣ толпы; а это сознаніе одиночества граничитъ съ сознаніемъ превосходства, потому что ребенокъ воображалъ, наблюдая другихъ, что онъ ихъ понимаетъ, а они его нѣтъ, и заключалъ отсюда, что онъ выше ихъ. Это сознаніе своей обособленности, замкнутость и высокомѣрное отношеніе къ людямъ, вызванныя раннимъ развитіемъ критики и анализа, создаютъ странное чувство: Грелу мальчикомъ чувствовалъ, что "ближняго у него нѣтъ!" Любовь къ мысли безъ любви къ людямъ переходитъ къ черствый эгоизмъ. Но эта любовь къ мысли, т. е. это одно я, на которое, за неимѣніемъ другаго матеріала, уходитъ вся душевная дѣятельность, не можетъ не наскучить умному ребенку. И, вотъ, Грелу отмѣчаетъ въ себѣ замѣчательную черту: наклонность играть роль, изображая изъ себя разныхъ лицъ и разсказывать про себя небывалое; этою игрою воображенія, примѣненною къ своему внутреннему міру, ребенокъ, быть можетъ, инстинктивно разнообразилъ скуку своего одиночества; но этимъ же онъ клалъ основаніе тому диллетантизму и экспериментаціи въ области чувствъ, жертвою которыхъ впослѣдствіи сталъ онъ и любимая имъ дѣвушка.