А la fantaisie inconstante
Les allures du sentiment.
Dilletantisme. Les Aveux p. 186.}... Другими словами, если жизнь не занята сердечнымъ чувствомъ, то является потребность въ немъ, которая и вызываетъ игру въ чувство, переживаніе чужихъ душевныхъ состояній; человѣкъ живетъ тогда не сердцемъ, а вымысломъ; но этотъ призрачный міръ принимаетъ для него всѣ свойства сердечныхъ движеній; тутъ нѣтъ ни лжи, ни поддѣлки: человѣкъ можетъ быть совершенно искреннимъ и чистосердечнымъ, скорбя чужой печалью, страдая чужимъ горемъ или упиваясь чужимъ наслажденіемъ, и -- молясь чужимъ богамъ. Такого рода искренность присуща и Ренану. Въ большомъ беллетристическомъ талантѣ ему отказать нельзя: поэтическая фантазія дала ему возможность угадывать духъ народа подъ буквою его литературъ и вѣроученій, придала,-- не говоря уже объ изяществѣ его изложенія,-- жизненную яркость его историческимъ характеристикамъ. Но присутствіе измѣнчивой и прихотливой фантазіи легко мирится съ отсутствіемъ цѣльныхъ убѣжденій. Многосторонняя отзывчивость, широта пониманія не развивается-ли въ ущербъ глубинѣ мысли и самобытности? И не сопровождается-ли симпатическое проникновеніе въ различныя міросозерцанія неумѣніемъ сосредоточиться на одномъ цѣльномъ воззрѣніи? Оттого и у Ренана мы встрѣчаемъ дѣятельность фантазіи тамъ, гдѣ слѣдуетъ искать или истинное чувство, или глубокую идею.
Возьмемъ для примѣра его предисловіе къ наиболѣе знаменитой, популярной его книгѣ Vie de Jésus. И Бурже на это предисловіе указываетъ какъ на образецъ "поэтической мечтательности". И дѣйствительно, оно представляетъ собою красивое лирическое "стихотвореніе въ прозѣ". Посвящая книгу "чистой душѣ сестры своей Генріетты" онъ начинаетъ: "Вспоминаешь-ли ты, на лонѣ Божіемъ, гдѣ ты почила, о долгихъ дняхъ въ Газирѣ, гдѣ наединѣ съ тобою я писалъ эти страницы и для нихъ вдохновлялся тѣми мѣстами, которыя мы вмѣстѣ осматривали. Рядомъ со мною, молчаливая, ты перечитывала каждый листъ и переписывала, какъ только онъ былъ готовъ; а море, деревни, овраги и горы растилались у нашихъ ногъ", и т. д. А заканчиваетъ: "Открой мнѣ, о добрый геній,-- меня ты такъ любила -- тѣ истины, которыя побѣждаютъ смерть и заставляютъ не бояться ее, а почти что любить!"
Идеальная дружба къ сестрѣ, раздѣлявшей любимый трудъ, его подвиги и заботы,-- вѣра въ Бога, въ безсмертіе души -- высокія чувства въ прекрасной формѣ!-- вотъ что скажешь себѣ, прочитавъ это. предисловіе и не зная Ренана. Не игра ли воображенія? спросишь себя, когда узнаешь его ближе. Если не фальшь, не поддѣлка высокаго чувства, то перевоплощеніе въ глубоко-вѣрующаго человѣка. Словомъ дѣло фантазіи тамъ, гдѣ ждали искренняго, настоящаго чувства.
Способность Ренановскаго воображенія возсоздавать интимную сторону человѣческой чувствительности приписывается у Бурже его кельтическому происхожденію. Бретань, родина Ренана, дѣйствительно отличается крайне мечтательнымъ, набожнымъ характеромъ своихъ жителей; а въ Средніе Вѣка ея народная поэзія внесла въ европейскій эпосъ экзальтацію сердечныхъ, нѣжныхъ чувствъ, вмѣстѣ съ религіознымъ мистицизмомъ и тяготѣніемъ ко всему сверхъестественному, волшебному (Преданія Артурова цикла, легенды о св. Гралѣ и т. п.). Но если искать въ талантѣ писателя наслѣдственныхъ чертъ и расовыхъ отличіи, то не слѣдуетъ упускать изъ виду-слѣдующее весьма характерное обстоятельство. Разсказывая въ своихъ "воспоминаніяхъ", какъ легенды и повѣрья родной ему Бретани дали ему вкусъ къ миѳологіи, Ренанъ говоритъ: "Мать моя, будучи съ одной стороны гасконкою (дѣдъ мой съ материнской стороны былъ родомъ изъ Бордо), тонко и умно разсказывала эти старинныя исторіи, искусно лавируя между вымысломъ и дѣйствительностью, какъ будто намекая, что все это было правдою только по мысли (vrai en idée). Она любила эти басни, какъ бретонка, и смѣялась, какъ гасконка, и въ этомъ заключался весь секретъ ея бодрости и веселости въ теченіе всей ея жизни" (стр. 87).
Это искусное лавированіе между вымысломъ и дѣйствительностью,-- любовь къ извѣстнымъ нравственнымъ состояніямъ и вмѣстѣ съ тѣмъ. скептически ироническое къ нимъ отношеніе, не есть-ли это характерная черта и Ренановой критики? Отношеніе матери къ преданіямъ и легендамъ не есть-ли образецъ отношеній сына къ тому, что составляетъ предметъ вѣры и горячаго чувства для другихъ? Если, какъ кельтъ, онъ умѣетъ цѣнить красоту религіозныхъ догматовъ, идеальнаго вѣроученія, то тонкій изворотливый умъ гасконца не признаетъ ни Бога, ни души, все для него истина только условная, временная, мечты и иллюзіи. "Громадный потокъ забвенія влечетъ насъ въ пропасть безъ имени. О бездна, единственное божество -- ты. Слезы всѣхъ народовъ -- истинныя слезы; мечты всѣхъ мудрецовъ заключаютъ въ себѣ долю истины. Все на свѣтѣ только символъ и мечта. Боги проходятъ какъ люди, да и не хорошо-бы было, чтобы они были вѣчны. Вѣра, которую мы имѣли, никогда не должна быть цѣпями. Съ нею все покончено (on est quitte envers elle), когда ее тщательно завернули въ тотъ пурпуровый саванъ, гдѣ спятъ отжившіе боги" (стр. 72). Такъ заключаетъ Ренанъ свои лирическія изліянія на Акрополѣ, гдѣ онъ оглянулся на свое прошлое и припомнилъ весь ходъ своей мысли, начиная съ узко-догматическаго богословія католической семинаріи. Но этотъ отчаянный нигилизмъ не вызываетъ у него ни тоски, ни унынія; жизнерадостный гасконецъ ничуть не тяготится тѣмъ, что центръ міровой жизни -- бездна и ничто; не все-ли равно, если ему лично эта жизнь представляетъ массу наслажденія? Съ подобнымъ отрицаніемъ жизнь и мыслима только при эпикурейскихъ отъ нея требованіяхъ. Тутъ не та резигнація сознательно мыслящаго и чувствующаго человѣка передъ міровою силою, нами управляющею; не то спокойствіе мудреца, покорнаго непостижимому началу жизни, которое хочется Бурже найти у Ренана, а просто легкомысленный эгоизмъ.
Про Ренана кто-то сказалъ, что онъ думаетъ какъ мужчина, чувствуетъ какъ женщина и дѣйствуетъ какъ ребенокъ (т. е. такъ же непрактиченъ въ дѣйствительной жизни).
"Я на это не жалуюсь, говоритъ онъ, приводя это мнѣніе, потому что эта нравственная организація доставила мнѣ живѣйшія умственныя наслажденія, какія только можно вкусить" (стр. 74). Наслажденіе -- это и есть краеугольный камень въ міровоззрѣніи самодовольнаго гасконца. Историческая жизнь народовъ, ихъ великое прошлое, изученіе настоящаго, предположеніе о будущемъ представляютъ такое множество интересныхъ наблюденій, такую богатую дѣятельность уму и фантазіи, что наука можетъ дать величайшія наслажденія. И Ренанъ получилъ отъ нея все, что только могъ требовать его подвижной и многообъемлющій умъ. Потому, подводя итоги своей жизни и своего характера, онъ перечисляетъ для того всѣ тѣ добродѣтели, которыя воспитало въ немъ его клерикальное католическое образованіе; онъ заканчиваетъ этотъ обзоръ признательностью Творцу: "Жизнь, которую мнѣ дали, хотя я и не просилъ ее, была для меня благодѣяніемъ. Если бы мнѣ ее предложили вновь, я бы опять принялъ ее съ благодарностью. Вѣкъ, въ который я жилъ, вѣроятно не будетъ изъ великихъ, но будетъ, безъ сомнѣнія, считаться однимъ изъ самыхъ забавныхъ. Если только послѣдніе годы жизни не принесутъ мнѣ очень жестокихъ страданій, то, прощаясь съ жизнью, мнѣ придется только поблагодарить причину всякаго добра (la cause de tout bien) за прелестную прогулку, которую мнѣ дано было совершить въ мірѣ дѣйствительности".
Какъ назвать человѣка, для котораго жизнь только увеселительная прогулка? Его вѣкъ, въ который такъ ожесточилась старая вражда вѣры и разума, такъ глубоко проникла въ жизнь, получила такое широкое распространеніе и вызвала такое множество насущныхъ вопросовъ, и для него, игравшаго такую видную роль въ этой борьбѣ, для него этотъ вѣкъ представляется рядомъ только забавныхъ интересныхъ наблюденій! Онъ точно спокойный зритель любуется съ высоты на то, какъ широкій потокъ уноситъ въ море забвенья и ничтожества все, чѣмъ живетъ, радуется и страдаетъ человѣчество. Развѣ для того, чтобы находить наслажденье въ подобномъ зрѣлищѣ, не нужно, кромѣ богатой фантазіи, еще и большой доли того равнодушія, которое называется легкомысленнымъ эгоизмомъ? Что, какъ не легкомысліе, заставило философа пожалѣть, напримѣръ, и о томъ, что ему пришлось изучить такъ много -- и семитическіе языки и нѣмецкое богословіе,-- чтобы достигнуть тѣхъ-же результатовъ всеобщаго отрицанія, до которыхъ мелкіе дюжинные умы доходятъ безъ всякой науки, безъ борьбы и безъ труда? Диллетантизмъ, говоритъ Бурже, влечетъ за собою легкомысліе, а его избѣгъ будто-бы Ренанъ, благодаря своему религіозному чувству. Но какую цѣну имѣетъ это религіозное чувство, если въ основѣ его лежитъ эпикуреизмъ. Правда онъ ищетъ наслажденій высшаго порядка, удовлетвореніе лучшихъ потребностей богато одареннаго ума, но руководитъ имъ чувство эгоистическое, т. е. въ корнѣ враждебное религіозному. Изъ прелестной прогулки по разрушеннымъ міровоззрѣніямъ, изъ которыхъ доселѣ ни одно вполнѣ не удовлетворило человѣчество, Ренанъ вынесъ воспоминаніе о высокомъ наслажденіи наукою, по вынесъ вмѣстѣ съ тѣмъ и сознаніе безплодности и ничтожества этой науки; потому и жизнь представляется ему, какъ "даръ случайный, даръ напрасный", забавною шуткою, если не сопровождается личными страданіями.