Иные думаютъ, говоритъ Бурже, что со временемъ человѣчество откажется отъ этихъ поисковъ абсолютнаго; но весь ходъ человѣческаго развитія противорѣчивъ этому предположенію. Если наука окончательно обманетъ мыслящаго человѣка и вмѣсто отвѣта поставитъ знакъ вопроса передъ міровою тайною, то это вызоветъ такое страшное отчаяніе, такой пессимизмъ, равнаго которому мы еще не испытывали. Впрочемъ, если такія времена и настанутъ, то на ряду съ пессимизмомъ возмутившагося ума найдетъ себѣ мѣсто оптимизмъ людей огорченныхъ, но примиренныхъ. "Если загадка міровой жизни должна остаться неразгаданною, то, какъ вопросъ существованія, она можетъ быть рѣшена въ такомъ смыслѣ, какой гармонируетъ съ совокупностью нашихъ нравственныхъ потребностей и требованій нашихъ чувствъ. Утѣшительная гипотеза имѣетъ за себя столько-же шансовъ, сколько и гипотеза отчаянія. Мы уже теперь имѣемъ въ Ренанѣ образецъ тѣхъ религіозныхъ настроеній, которыя объединяютъ неопредѣленныя вѣрованія людей нашего жестокаго вѣка; можно-ли утверждать,.что тотъ символъ вѣры безъ формулъ и догмата, къ которому пришелъ уже теперь въ своемъ разочарованномъ оптимизмѣ историкъ нашей умирающей вѣры, не заключаетъ въ себѣ всей сущности того, что должно остаться безсмертно-благочестивымъ въ жалкомъ и великолѣпномъ сердцѣ человѣческомъ"? (96 стр.).
Послѣ этого Бурже заканчиваетъ свой этюдъ изложеніемъ аристократическихъ теорій и связаннаго съ ними вопроса объ антагонизмѣ демократіи и науки. Мы не коснемся этихъ теорій, такъ какъ общій взглядъ его на Ренана для Бурже гораздо характернѣе; на немъ я и позволю себѣ остановиться.
Взглядъ этотъ таковъ. Ренанъ представляетъ собою типъ набожнаго вѣрующаго человѣка новаго времени, несмотря на отрицательный характеръ своей дѣятельности. Этотъ отрицательный характеръ явился будто-бы слѣдствіемъ его научной мысли: сравнительное изученіе литературъ и миѳологій, историческая критика подорвали много вѣрованіи; наука -- плодъ многовѣковой работы человѣческаго сознанія -- разбила тѣсныя рамки догматизма, опустошила и сердце человѣка, лишивъ его традиціонной вѣры. Но этой вѣры замѣнить наука не могла ничѣмъ: на вопросъ о сущности, цѣли и значеніи человѣческой жизни, какъ на вопросъ о безусловномъ и безотносительномъ началѣ,-- наука не даетъ отвѣта. А между тѣмъ исканіе этого отвѣта всегда было неотъемлемо-присуще человѣческому сознанію; оно неискоренимо и въ современномъ человѣкѣ. Сознательная потребность идеала, смутное стремленіе къ вѣрѣ -- вотъ сущность того, что уцѣлѣло отъ опустошительной работы науки. Ренанъ, по мнѣнію Бурже, своимъ признаніемъ идеала подъ всѣми символами удовлетворяетъ этой потребности; своею вѣрой безъ формулъ и догмата онъ разрѣшаетъ всѣ метафизическія сомнѣнія и объединяетъ всѣ разрозненные элементы нравственныхъ убѣжденій и всѣ наши стремленія къ божеству. Въ Ренановскомъ оптимизмѣ Бурже хочется видѣть нѣчто цѣльное и положительное, способное успокоить обманутый наукою умъ и удовлетворить самой глубокой потребности нашего духа. Критикъ настолько убѣдительно приводитъ цитаты изъ Ренана, что читатель не прочь съ нимъ и согласиться, пока не вспомнитъ, какъ плохо съ понятіемъ о диллетантизмѣ вяжется. представленіе о какомъ-нибудь цѣльномъ, положительномъ убѣжденіи; а, заглянувши въ книгу воспоминаній историка, мы должны будемъ убѣдиться, что въ основѣ Ренановскихъ воззрѣній лежитъ не идеальное чувство, объединяющее нравственныя стремленія времени, а наоборотъ -- эгоистическій индифферентизмъ.
Чтобы удостовѣриться въ этомъ, вернемся къ вопросу о диллетантизмѣ. Мы видѣли, что называя диллентантизмъ способностью къ умственнымъ и нравственнымъ метаморфозамъ и опредѣляя его какъ осложненіе нашей мысли чужими вкусами и чувствами, Бурже опредѣляетъ то умѣнье отдаваться настроеніямъ чужой мысли, которое издавна было свойственно людямъ богатой фантазіи и отзывчиваго подвижнаго ума. Его опредѣленіе диллетантизма на столько широко, что обнимаетъ собою и симпатію сердечнаго чувства, и критическія наклонности ума и художественную работу фантазіи; но ближе всего оно подходитъ къ опредѣленію поэтическаго таланта.
. Это для поэта творческаго дарованія то, что Достоевскій такъ мѣтко назвалъ у Пушкина даромъ перевоплощенія. Впрочемъ, и Бурже считаетъ диллетантизмъ принадлежностью натуръ художественныхъ. Если даръ перевоплощенія не вызываетъ созданія живыхъ, художественныхъ образовъ, а является какъ пониманіе и оцѣнка чужихъ созданій, то эта способность называется чутьемъ и проницательностью. У историка этотъ даръ оживляетъ мертвую букву лѣтописи и одѣваетъ давно сошедшихъ въ могилу дѣятелей плотью и кровью живыхъ существа, Эта животворная способность зовется фантазіей. Будучи перенесена въ область сердечныхъ чувствъ и нравственныхъ вопросовъ, фантазія даетъ таланту писателя лирическій характеръ. Въ одномъ изъ своихъ стихотвореній Бурже очень мѣтко опредѣляетъ работу фантазіи: "Когда, жизнь свободна -- отъ любовнаго томленія -- и ни одно дорогое имя не звучитъ -- въ глубокомъ молчаніи сердца,-- то и въ томъ есть наслажденье,-- что слегка придаешь -- фантазіи непостоянной -- видъ истиннаго чувства" {Dans les jours ou la vie est libre
De toute amoureuse langueur
Quand aucun nom trop cher ne vibre
Dans le grand silence du coeur,
C'est un plaisirt de dilletante
De donner délicatement