Если надъ этимъ вопросомъ работалъ и Тэнъ, то ставилъ онъ его во всякомъ случаѣ не такъ, какъ ученикъ его; и тотъ напрасно желаетъ найти у Тэна слѣды этой коллизіи и вытекающаго изъ нея пессимизма. Далѣе онъ характеризуетъ взгляды Тэна на нравственность и указываетъ, какъ въ нихъ много общаго съ стоицизмомъ и съ пантеизмомъ Спинозы. Основа этой нравственности -- гармонія съ законами вселенной. Если личность наша есть только самая незначительная для безконечнаго цѣлаго природы, то вмѣсто того, чтобы плакаться на это, не лучше-ли радоваться тому, что имѣемъ возможность присоединиться къ общей жизни этого великаго цѣлаго и чувствовать себя живымъ членомъ безсмертнаго воплощенія Божества? Для этого слѣдуетъ сообразовать наши желанія съ порядками міровой жизни, а не противиться имъ. Такая доктрина дѣйствуетъ успокоительно тѣмъ, что учитъ насъ переносить страданія, утѣшаясь покорностью общему закону, и ободряетъ насъ, заставляя обращать всѣ обстоятельства жизни на пользу нашего развитія. Она выводитъ человѣка за предѣлы его индивидуальной жизни, а для общества она имѣетъ значеніе даже болѣе абсолютное чѣмъ для отдѣльной личности. Эта же самая доктрина обусловливаетъ и отрицательный взглядъ Тэна на франпузскую революцію: если здоровье и сила отдѣльной личности зависятъ оттого, на сколько ею соблюдаются (сознательно или безсознательно) законы физической организаціи, то процвѣтаніе общества зависитъ отъ строгаго исполненія тѣхъ историческихъ законовъ, которыми оно живетъ и развивается. А французская революція, точно также какъ и до-революціонная монархія, не только этихъ законовъ не знали, но шли совершенно въ разрѣзъ съ ними. Каковы эти законы, кто ихъ формулировалъ и какъ они приводятся въ исполненіе -- этого Бурже не касается. Онъ только выясняетъ подробно взгляды Тэна и выводитъ изъ историческихъ трудовъ его то заключеніе, что общество -- живой организмъ и правильная жизнь его должна организоваться на результатахъ научнаго изслѣдованія его.
Таковы, общія черты этюда о Тэнѣ. Но это только голый остовъ его, по которому трудно судить, на сколько краснорѣчиво, убѣдительно и тепло онъ написанъ. Тутъ еще сильнѣе, чѣмъ въ этюдѣ о Ренанѣ, чувствуется личное отношеніе автора къ разбираемому писателю. Отношеніе это -- добрая, благодарная память талантливаго ученика, который если и усвоилъ себѣ нѣкоторые пріемы и выводы учителя, то и внесъ въ нихъ много личнаго своего, а потому такъ же далекъ отъ слѣпого подчиненія его авторитету, какъ и отъ порицанія его дѣятельности. Замѣчательно притомъ, что внесенное имъ новое свое, ему хочется найти отчасти и у учителя. Только такимъ желаніемъ повернуть въ свою сторону ученіе Тэна, можно объяснить ту горестную ноту, тотъ вопль сердца, который, по его выраженію, какъ аккомпаниментъ низкихъ басовыхъ струнъ, слышится Бурже въ блестящихъ по ясности и остроумію положеніяхъ Тэновской доктрины. Бурже самъ такъ горячо чувствуетъ непримиримый разладъ сердца и разума и такъ мало удовлетворенъ результатами положительной науки, что нѣчто подобное ему хочется видѣть и у Тэна. Но тутъ онъ заблуждается и опять впадаетъ въ противорѣчіе съ самимъ собою.
Дѣйствительно. Самъ же онъ сперва указываетъ, что геометрически построенное міровоззрѣніе Тэна не допускаетъ пессимизма. (Можно-ли возмущаться противъ правильно выведенной теоремы или огорчаться ею?). И это вѣрно; если пессимизмъ, какъ чувство неудовлетворенности, раздвоенія, разлада, и возникаетъ очень часто отъ преобладанія анализа, то возникаетъ онъ никакъ не въ душѣ того математика, для котораго законы строгаго мышленія разрѣшаютъ всѣ сомнѣнія, и не того доктринера, научная система котораго уясняетъ все неразгаданное. Для такого дѣятеля науки, счастливаго ея блестящими результатами и гордаго удачнымъ примѣненіемъ своей системы -- разлада, раздвоенія не существуетъ. Напримѣръ, у Тэна та коллизія ума и сердца, которую съ такимъ лиризмомъ описываетъ Бурже, разрѣшается очень просто: если противорѣчіе непримиримо съ точною наукою, стоиками, Спинозою, то значитъ, что изъ двухъ спорящихъ въ человѣкѣ сторонъ одна подлежитъ уничтоженію во имя разума и науки! (См. Philosophie religieuse у Тэна въ его Nouveaux Essais de critique et d'histoire). Можетъ-ли при этомъ быть рѣчь о "страданіи вѣчно жаждущаго безсмертія", ничѣмъ не удовлетвореннаго сердца человѣческаго? Можетъ-ли быть рѣчь о тѣхъ законныхъ требованіяхъ души, наслѣдованной нами отъ вѣрующихъ предковъ, которыя предъявляетъ научной мысли Бурже? Конечно, нѣтъ. Тэнъ такихъ требованій и не предъявляетъ, а потому и трудно у него найти слѣды ихъ неудовлетворенности. Но ученикъ его несомнѣнно правъ, если предъявляетъ ихъ. Правъ уже въ силу того, что системы хотя создаются философами, но вѣдь не для однихъ только философовъ: ими пользуются всѣ, прилагая къ разнымъ жизненнымъ явленіямъ, пользуются люди не только строгой мысли, но и живого чувства. И если эти люди -- а человѣчество и состоитъ изъ нихъ -- придутъ въ примѣненіи данной системы къ неразрѣшимой коллизіи, то не есть-ли это вѣрный признакъ того, что система построена неправильно, что она узка и одностороння? Къ этому выводу и Бурже подошелъ очень близко, но не договорилъ его, предпочитая приписать самому учителю тотъ пессимизмъ и раздвоеніе, которые онъ вызвалъ у своихъ послѣдователей.
Что Бурже очень близокъ къ осужденію Тэновской доктрины, видно и изъ того, что онъ его взгляду на искусство могъ противопоставить другую точку зрѣнія. Если для Тэна художественное произведеніе есть только необходимый результатъ создавшихъ его условій жизни, то для Бурже, какъ мы видѣли, произведеніе искусства можетъ быть важно и интересно само по себѣ, какъ причина, а не какъ слѣдствіе, какъ самобытный источникъ новаго ряда явленій. Стоитъ распространить этотъ взглядъ и на другія проявленія души человѣческой и получится возраженіе на всю систему: тогда надо будетъ признать, что совокупность нашихъ духовныхъ отправленій,-- то, что называется душою, не есть только слѣдствіе отдаленныхъ явленій, одно накопленіе роковыхъ чертъ характера, созданныхъ и предками и условіями ихъ жизни,-- а нѣчто самобытное, имѣющее само по себѣ дѣну, значеніе и силу. Тогда мы признаемъ несостоятельнымъ научно обоснованный фатализмъ, вытекающій изъ этой системы. А это подымаетъ значеніе человѣческой личности, такъ какъ фатализмъ, отрицая волю и самоопредѣленіе въ человѣкѣ, унижаетъ его, снимаетъ съ него всякую отвѣтственность и приводитъ къ отрицанію всякаго нравственнаго закона. Что такое деморализующее вліяніе должна имѣть доктрина Тэна -- Бурже не можетъ не видѣть: впослѣдствіи онъ показалъ въ одномъ изъ своихъ романовъ ("Ученикъ"), какъ увлеченіе подобной доктриною приводитъ юношу къ преступленію, къ презрѣнію всѣхъ тѣхъ законовъ нравственности, на которыхъ зиждется человѣческая жизнь. Но какъ въ романѣ онъ дѣлаетъ учителя отвѣтственнымъ за загубленную имъ душу ученика, но оправдываетъ его, показывая его полное незнаніе дѣйствительной, не книжной жизни и страсти; такъ и въ этюдѣ о Тэнѣ онъ не осудилъ своего учителя, а очень подробно выяснилъ, почему такіе метафизическіе умы, всецѣло поглощенные систематизаціею, не могутъ разсчитать силу своего воздѣйствія на общество, не могутъ предвидѣть, какіе результаты дастъ ихъ система въ душѣ не-философа. Объ уваженіи его къ Тэну, о томъ обаяніи, которое должна была производить на юные, колеблющіеся умы учениковъ эта сильная, строго-выдержанная мысль, этотъ цѣльный характеръ, неизмѣнно вѣрный разъ выработанному убѣжденію -- свидѣтельствуетъ у Бурже слѣдующая характеристика Тэна, какъ профессора:
"Молодые люди (стр. 179) испытывали ученическій энтузіазмъ, въ которомъ страхъ передъ посвященіемъ въ опасную доктрину смѣшивался съ заслуженнымъ уваженіемъ къ колоссальному труду работника науки. Я помню, какъ тотчасъ послѣ войны мы, студенты, только что выпущенные изъ коллежа, толпились съ замираніемъ сердца въ обширной залѣ "Школы изящныхъ искусствъ", гдѣ г. Тэнъ читалъ впродолженіе четырехъ зимнихъ мѣсяцевъ. На стѣнѣ фреска П. Делароша развертывала передъ нами рядъ своихъ условныхъ, но величественныхъ фигуръ; мы знали, что для " Славы, раздающей вѣнки " художнику позировала извѣстная Мариксъ; она же была подругою Готье и Бодлэра. Профессоръ говорилъ нѣсколько монотоннымъ голосомъ, придававшимъ слегка иностранный акцентъ словамъ его коротенькихъ фразъ; самая монотонность эта, эти немногіе жесты, эта сосредоточенная физіономія, эта забота о томъ, чтобы дѣйствительное краснорѣчіе фактическихъ данныхъ не подавлялось дѣланнымъ, внѣшнимъ краснорѣчіемъ изложенія -- всѣ эти мелкія черты прельщали насъ. Человѣкъ, который, казалось, по скромности не подозрѣвалъ о своей европейской извѣстности, а по своей простотѣ ни о чемъ не думалъ, какъ о служеніи истинѣ, этотъ человѣкъ становился для насъ провозвѣстникомъ новой вѣры. Вотъ этотъ по крайней мѣрѣ никогда не совершалъ жертвоприношеній на алтарѣ оффиціальныхъ доктринъ. Онъ по крайней мѣрѣ никогда не лгалъ. То, что онъ говорилъ намъ своими краткими полновѣсными фразами, было его собственною мыслью -- мыслью глубоко, всецѣло искренною"...
V.
Независимость собственныхъ взглядовъ вмѣстѣ съ критическими пріемами заимствованными у учителя, сказалась, и въ двухъ остальныхъ этюдахъ этой книги, посвященныхъ Флоберу и Стендалю. Какъ Тэнъ старается найти прежде всего характерную черту, ту qualité-maitresse, которая, по его мнѣнію, лежитъ въ основахъ всѣхъ произведеній разбираемаго писателя, такъ и Бурже употребляетъ тотъ же пріемъ: онъ опредѣляетъ сперва сущность Флоберовои природы и причину его мрачнаго міровоззрѣнія; опредѣляетъ какъ крупную несоразмѣрность его умственной организаціи, и этимъ объясняетъ всѣ характерныя черты какъ жизни, такъ и произведеній Флобера. Обусловливалось это свойство, по мнѣнію Бурже, воспитавшею Флобера эпохою романтизма, которая развивала въ молодыхъ умахъ грандіозно-несбыточныя требованія отъ жизни и отъ самихъ себя. Этимъ потребностямъ своей высоконастроенной, до крайности экзальтированной души Флоберъ никогда не находилъ удовлетворенія; а неудовлетворенность фантазіи и сердца побудила его усмотрѣть обманъ, скрытый будто-бы въ самой глубинѣ человѣческаго существованія, и отнестись потому къ жизни вполнѣ отрицательно. Это же свойство характера придалъ онъ и героямъ своихъ романовъ: всѣ они ждутъ отъ жизни очень многаго, вступаютъ въ нее съ тѣми радужными надеждами и мечтами, которыя никогда не осуществляются или даже не могутъ осуществиться, и заканчиваютъ -- унылымъ разочарованіемъ. При этомъ они постоянно сравниваютъ свои желанія съ ихъ исполненіемъ, свои прошлыя мечты съ настоящею дѣйствительностью,-- и всегда дѣйствительность оказывается ниже, слабѣе и блѣднѣе. Никогда и нигдѣ,-- по Флоберу,-- человѣкъ не находитъ полнаго удовлетворенія своимъ чувствамъ: не только у современнаго человѣка, но и въ древнемъ Карѳагенѣ и у подвижниковъ Ѳиваиды сила наслажденія не достигала высоты стремленія къ нему. "Человѣкъ никогда не умѣлъ ни устроить жизнь сообразно съ требованіями своего сердца, ни измѣнить это сердце сообразно съ своими желаніями (l'homme n'а jamais su ni faèonner le monde à la mesure de son coeur, ni faèonner le coeur à la mesure de ses désirs, p. 147)". Анализъ, та работа сознанія, которая заставляетъ человѣка сравнивать свои чувства прежнія съ настоящими и ожидаемое съ испытываемымъ,-- которая заставляетъ силу наслажденія измѣрять силою желанія,-- этотъ анализъ жестоко мучилъ самого Флобера, указывая насколько переживаемая имъ дѣйствительность слабѣе того, что онъ воображалъ: анализъ въ немъ былъ такъ же силенъ, какъ и воображеніе, какъ поэтическое чувство. Отъ этой же силы и мысли и воображенія страдаютъ и всѣ его герои. Зло этой силы, т. е. этого безплоднаго анализа, подрывающаго волю и изсушающаго сердце, Бурже считаетъ однимъ изъ золъ современнаго развитія, зависящимъ отъ широкаго разспространенія какъ знаній въ обществѣ, такъ и критическихъ способностей въ отдѣльной личности. Но при этомъ Бурже упускаетъ изъ виду, что анализъ даетъ отрицательные результаты только отъ неумѣнія имъ пользоваться, потому что герои Флобера страдаютъ не отъ избытка мысли, а отъ бѣдности ея и неправильнаго ея примѣненія. М-мъ Бовари, напримѣръ, обманута жизнью оттого, что вслѣдствіе дурного чтенія и слишкомъ живой фантазіи, составила себѣ о жизни превратное мнѣніе; необразованные и ограниченные Бюваръ и Пекюше обмануты наукой оттого, что занятія ихъ ведутся крайне неумѣло и по диллетантски поверхностно. Да и всюду у Флобера анализъ, критика не есть орудіе науки, т. е. строго дисциплинированный пріемъ мышленія въ образованномъ развитомъ умѣ, не есть методъ, выработанный коллективными усиліями человѣчества, а наоборотъ -- крайне произвольное примѣненіе мышленія къ такимъ чувствамъ, которыя не поддаются усиліямъ единичной воли и сознанія. Тѣмъ не менѣе, нельзя не согласиться съ Бурже, что отсутствіе непосредственности, работа ума въ области инстинктовъ и чувствъ и давленіе на нашъ мозгъ опыта и знаній длиннаго ряда вѣковъ производятъ въ нашъ вѣкъ болѣзненное настроеніе и вызываютъ замѣтное тяготѣніе къ природѣ, ко всему непосредственному. Флоберъ такъ жестоко ощущалъ эту изсушающую работу мысли, что испытывалъ желаніе быть ничѣмъ инымъ, какъ "матеріею", жить одною жизнью съ "безсмысленною" природою...
Если бы Флоберъ былъ послѣдователенъ въ своихъ убѣжденіяхъ, говоритъ Бурже, то тотъ отчаянный нигилизмъ, къ которому онъ пришелъ, долженъ бы былъ привести его и къ полному отрѣшенію отъ жизни. И правда; какую цѣну для человѣка можетъ имѣть жизнь, если ничто не можетъ удовлетворить души его? Но человѣкъ состоитъ изъ такого количества непримиримыхъ противорѣчій, получаемыхъ путемъ наслѣдства, что ничего нѣтъ труднѣе, какъ найти цѣльный, вполнѣ себѣ вѣрный характеръ. Такъ и Флоберъ: не смотря на свое пессимистическое отрицаніе жизни, прямымъ слѣдствіемъ котораго должно бы быть полное бездѣйствіе, онъ былъ однимъ изъ самыхъ энергическихъ дѣятелей въ области слова; искусство было его религіею, культомъ, дававшимъ цѣль и смыслъ, красоту и содержаніе его жизни. Затѣмъ Бурже подробно разбираетъ художественную форму у Флобера, его пріемы описанія; а о преимуществахъ его слога и языка выражается восторженно.
Во всей этой, характеристикѣ Флобера не совсѣмъ понятно, почему его Бурже считаетъ талантомъ титаническимъ, необычайнымъ, художникомъ, который съ разбѣгу хотѣлъ взять небо, и не могъ примириться съ жалкою дѣйствительностью. Гораздо правильнѣе, логичнѣе предположить обратное; т. е. если допустить въ его природѣ дѣйствительно несоразмѣрность умственныхъ силъ, то изъ преобладанія у него критики и анализа не слѣдуетъ-ли заключить о бѣдности его творческаго таланта? Если сила его разсудочной работы не была уравновѣшена непосредственно дѣятельностью фантазіи, то значитъ и въ его произведеніяхъ эта несоразмѣрность должна была сказаться отсутствіемъ живого непосредственнаго чувства; значитъ, критика и эстетика его были выше его природнаго дарованія, потому что не всегда же сила логическаго мышленія вредитъ художественному произведенію. Напротивъ. Критическое отношеніе къ себѣ и людямъ, наблюденіе и анализъ дѣйствительности, строго продуманная и выдержанная мысль -- такія же условія истинно-великаго произведенія искусства, какъ и сила непосредственнаго чувства, живой творческой фантазіи. Развѣ великіе поэты не соединяли глубины мысли съ художественнымъ творчествомъ? Развѣ анализъ и самонаблюденіе, громадное образованіе и научная работа помѣшали творцу Вертера и Фауста быть непосредственно лирическимъ поэтомъ? могла-ли у него наука заглушить силу творческаго дарованія? А если она заглушила его въ Флоберѣ, то значитъ дарованіе это было несоразмѣрно съ его требованіями отъ себя какъ художника: его умъ былъ выше его таланта.
Впрочемъ, культъ Флобера со стороны молодыхъ писателей такъ распространенъ во Франціи, что неудивительно если и Бурже раздѣляетъ его. А между тѣмъ онъ хорошо сознаетъ, что анализъ не есть помѣха сильному таланту. Подтвержденіе этому находимъ въ слѣдующемъ этюдѣ о Стендалѣ. По поводу этого сухого наблюдательнаго ума, разлагающаго механизмъ душевной дѣятельности своихъ героевъ на мельчайшіе пружинки и винтики, критикъ возвращается къ вопросу о непосредственности, недостающей нашему времени, и о заѣдающемъ насъ анализѣ. "Сколько бы мы ни старались разбудить въ себѣ то, что по просту называется инстинктивнымъ существомъ, говоритъ Бурже, стр. 286,-- мы не можемъ освободиться отъ давленія наслѣдственныхъ способностей и пріобрѣтенныхъ знаній. Мы такъ-же не можемъ жить безсознательною жизнью, какъ не можемъ придать своей физіономіи ясную неподвижность греческой статуи. Когда родятся у насъ дѣти, они имѣютъ уже въ чертахъ своего личика, въ складкахъ безпомощныхъ ручекъ отпечатокъ вполнѣ опредѣленнаго характера; когда они начинаютъ лепетать, они пользуются языкомъ, орудіемъ мысли утонченной цѣлыми вѣками цивилизаціи; они растутъ и имъ дарятъ книги, обращающія ихъ мысль на вопросы собственной совѣсти. Ничто не уравновѣшиваетъ того извращенія мысли, которое вызывается этою наслѣдственностью и этимъ воспитаніемъ. Внѣшнія событія въ юношескій возрастъ бываютъ все рѣже и рѣже; проявиться непосредственному чувству -- все меньше возможности. Потому, когда въ 20 лѣтъ отъ книжной мысли мы приступаемъ къ настоящей жизни, душа наша, помимо нашей воли уже очень утонченна и многосложна и чувствительность (сердце) уже не цѣльная. Моралисты могутъ ораторствовать противъ преждевременнаго развитія въ человѣкѣ духа изслѣдованія. Художники, любящіе жизнь безъ стѣсненія, могутъ отдаваться грубой чувственности, чтобы противодѣйствовать той игрѣ чувствами, которую ведетъ за собою духъ изслѣдованія. Наконецъ люди добросовѣстные, щепетильные могутъ считать анализъ губительнымъ для всякой непосредственности и искренности. Но есть наоборотъ, натуры очень богатыя, которымъ анализъ даетъ возможность испытывать неизвѣданныя чувства. Въ душѣ этихъ избранныхъ натуръ крайнее развитіе мысли не губитъ сильнаго развитія страстей; онѣ не противятся духу анализа, а напротивъ, радуются, что чувство расширяется, пополняется мыслью. Мозговая дѣятельность присоединяется въ нихъ къ импульсамъ инстинктивной природы, не замедляя ее. Натуры эти любятъ тѣмъ сильнѣе, чѣмъ больше сознаютъ свою любовь; тѣмъ больше наслаждаются, чѣмъ яснѣе чувствуютъ, что наслаждаются. Изъ такихъ-то душъ и набираются художники новаго времени. И если въ чемъ нибудь мы можемъ соперничать съ вѣками болѣе юной цивилизаціи, то тѣми именно произведеніями, гдѣ эти души запечатлѣли носящійся передъ ними идеалъ; этотъ идеалъ -- миражъ тѣхъ высокихъ и горестныхъ чувствъ, обаятельный страхъ передъ которыми, казалось, испытывали ангелы и пророки, вышедшіе изъ-подъ кисти великаго "провидца" Возрожденія, Леонардо да Винчи. Есть нѣчто общее съ Леонардомъ и въ Бейлѣ-Стендалѣ, и въ Ренанѣ, и въ Бодлэрѣ, и въ Гейнѣ и во всѣхъ меланхолическихъ эпикурейцахъ нашего страннаго вѣка, когда цивилизація и природа сплавляютъ свои драгоцѣнные металлы въ головахъ молодежи, въ до-бѣла накаленномъ горнилѣ ихъ умственной жизни. Не бѣда, если иные изъ этихъ металловъ иногда и испаряются!"