Этюдъ Бурже о Стендалѣ представляетъ много интереснаго не только потому, что даетъ возможностъ сравнить его съ характеристикою этого же писателя у Тэна, но и потому, что затрогиваетъ нѣкоторые соціальные вопросы; тѣмъ не менѣе мы на немъ не остановимся, такъ какъ достаточно уже выяснилось, я полагаю, общее направленіе мысли нашего критика-психолога. Этимъ этюдомъ заканчивается первый томъ его изслѣдованія о душевномъ состояніи современнаго общества.
Въ заключеніе онъ опредѣляетъ общій характеръ воззрѣній этихъ пяти выдающихся умовъ и находитъ, что всѣ они сходятся на философіи всеобщаго отрицанія (de l'universel néant). Правы-ли они? спрашиваетъ онъ себя. Правда-ли, что человѣкъ, образовываясь, только осложняетъ первобытное варварство и дѣлаетъ свое жалкое существованіе только болѣе утонченнымъ? На это Бурже отвѣчаетъ -- сомнѣніемъ и колебаніемъ! Тѣ, говоритъ онъ, "кто, какъ я, озабочены рѣшеніемъ этихъ вопросовъ, имѣютъ на нихъ отвѣтъ то скорбный, то отвѣтъ вѣры и надежды". Опредѣленная постановка этихъ вопросовъ есть уже въ нѣкоторомъ родѣ ихъ рѣшеніе: тутъ лучше "противопоставить мучительному сомнѣнію энергію мужественнаго сознанія того, что стоишь надъ пропастью (l'abîme noire de la destinée); не знаешь, что въ ней таится, и все-таки не боишься ея!"
Эти заключительныя слова очень характерны для Бурже: тамъ, гдѣ мысль оказывается на пересѣченіи двухъ противоположныхъ направленій, и гдѣ надо рѣшительно встать на ту йли другую дорогу, онъ переноситъ вопросъ въ область чувства и одѣваетъ ее формою поэтическаго образа. Въ этомъ легко убѣждаемся и въ этюдахъ его. Какого-бы онъ писателя ни характеризовалъ,-- онъ, какъ мы видѣли, впадаетъ въ противорѣчіе: выяснивши очень рельефно несостоятельность того или иного міровоззрѣнія, указать ее прямо онъ не рѣшается и своей мысли какъ будто не договариваетъ. Ему хочется поэтому и Бодлэра оправдать органическою теоріею общества, которую онъ находитъ у Тэна и считаетъ вполнѣ научной, и въ тэновской доктринѣ скрыть ея узко-одностороннюю и слѣдовательно неправильную оцѣнку жизни;-- и ренановскій скептицизмъ смягчить и скрасить его религіознымъ чувствомъ;-- и флоберовскій нигилизмъ объяснить грандіознымъ размахомъ его художественнаго таланта... Но, какъ ни старается онъ защитить этихъ носителей отрицанія, онъ все-таки подходитъ такъ близко къ осужденію ихъ, что невольно спрашиваешь себя: почему-же, если онъ считаетъ ихъ выводы неправильными, не становится онъ въ открытую оппозицію? Почему онъ своей мысли не договариваетъ? Потому-ли, что не додумываетъ и не видитъ въ ней противорѣчія, т. е. потому-ли только, что мысль эта слаба и неувѣренна? Иди, потому что чувство его сильно, чувство уваженія къ авторитетамъ учителей? Въ молодомъ писателѣ легко предположить совпаденіе обѣихъ причинъ. Но да не вмѣнитъ ему читатель въ вину ни ту ни другую, ни слабость мысли, ни силу чувства! Да не вмѣнитъ ему за то, что онъ самъ такъ чистосердечно признается въ своихъ колебаніяхъ и такъ хорошо понимаетъ всю незначительность своихъ силъ для борьбы съ авторитетами. Извѣстно, что сила не въ осмѣяніи и не въ низверженіи авторитета, а въ умѣніи осуждаемое замѣнить положительнымъ началомъ. А гдѣ возметъ положительное начало молодой критикъ, воспитавшійся на взглядахъ и методахъ своихъ учителей? Дѣльности и законченности тэновской доктрины, проведенной такъ блестяще, съ такимъ поразительнымъ богатствомъ знаній,-- что можетъ противопоставить его ученикъ? Развѣ только намекнуть на возможность иного взгляда на душу человѣческую; но вѣдь его психологія этимъ намекомъ и ограничится. Словомъ, констатировать существующее зло и найти его причину въ трудахъ своихъ учителей онъ можетъ, но указать взамѣнъ отрицательныхъ результатовъ ихъ мысли новый положительный идеалъ онъ не въ силахъ, а потому такою цѣлью и не задается. Онъ чувствуетъ потребность новаго слова и не знаетъ его. Ниже мы увидимъ, что, примѣняя свои анализъ къ жизни и нравамъ извѣстной среды, онъ тамъ постарается указать нравственный идеалъ; но чтобы обосновать этотъ идеалъ широко теоретически, съ тѣмъ знаніемъ и талантомъ, какими блещутъ его авторитеты, для этого требуется то выдающееся дарованіе, котораго онъ въ себѣ не сознаетъ. И мнѣ кажется, что это умѣніе оставаться въ предѣлахъ своего дарованія, не задаваясь непосильными цѣлями, можетъ молодому критику быть только поставлено въ заслугу,-- точно также, какъ и желаніе его примѣнить это дарованіе къ постановкѣ того вопроса, рѣшеніе котораго такъ глубоко-серьезно, такъ неизмѣримо важно по своимъ послѣдствіямъ для всего мыслящаго человѣчества.
Кромѣ скромности молодого писателя и сознанія имъ своихъ силъ, самая главная причина, препятствующая его оппозиціи, та, что онъ, какъ хорошій ученикъ, вполнѣ усвоилъ себѣ исходную точку зрѣнія своихъ учителей; оттого онъ и не можетъ сойти съ пути, намѣченнаго ими, даже когда его чувство возмущается тѣми выводами, къ которымъ этотъ путь его приводитъ. Отсюда его колебаніе и тотъ знакъ вопроса, которымъ онъ заключаетъ этотъ томъ этюдовъ. Эта исходная точка зрѣнія -- сила науки, громадное значеніе духа анализа и критики, примѣненнаго ко всѣмъ проявленіямъ человѣческой души. Если путемъ пауки и анализа учителя его дошли до крайняго отрицанія, то не слѣдуетъ-ли отсюда, что на нравственную жизнь разрушительно дѣйствуетъ наука? Что успѣхи знанія отвѣтственны за нашъ душевный недугъ? и что слѣдовательно широкое развитіе и популяризація анализа есть главный источникъ пессимизма? Казалось бы, что къ этому парадоксальному выводу очень легко придти, основываясь на этюдахъ Бурже. Дѣйствительно, прослѣдимъ ходъ его мысли.
Бодлэръ -- пѣвецъ тоски и порока. Тоска -- плодъ высокаго образованія, непомѣрно развивающаго тѣ сложныя потребности, которымъ трудно найти удовлетвореніе; порокъ -- продуктъ также высокой культуры, ибо доказываетъ силу индивидуальности, развившейся въ ущербъ своей общественной среды. Когда сила индивидуальности не сдерживается нравственными законами, она называется эгоизмомъ; а если къ эгоизму приводитъ будто-бы высокое развитіе цивилизаціи, то это значитъ, что образованіе только осложняетъ первобытное варварство и дѣлаетъ человѣка тѣмъ несчастнѣе, чѣмъ онъ развитѣе. Къ такому же заключенію можно придти и послѣ этюда о Ренанѣ, если допустить, что накопленіе знаній, безпредѣльная широта взглядовъ и вытекающее отсюда нравственное безразличіе и эгоизмъ -- представляютъ собою дѣйствительно высшую точку культуры. Такіе же отрицательные выводы даетъ изученіе и Тэна и Флобера. Математическіе пріемы Тэна обезцѣниваютъ жизнь, принижая личность, которая тутъ является невольнымъ результатомъ независящихъ отъ нея обстоятельствъ, безотвѣтнымъ игралищемъ роковой эволюціи. Флоберъ, примѣняя разсудочный анализъ ко всѣмъ своимъ мыслямъ и чувствамъ, приходитъ къ сознанію ничтожества человѣка; его образованіе показало ему только тщету тѣхъ иллюзій, которыми прикрытъ обманъ, лежащій въ основѣ всей жизни нашей. И такъ: заглядываетъ-ли философъ и историкъ въ ту глубь человѣческой души, которая выражается смѣною идей религій, философій и литературъ, воспроизводятъ ли романистъ и поэтъ субъективный міръ отдѣльной личности, всюду наука, критика, анализъ, всюду умъ приходитъ къ сознанію того, что жизнь есть зло, несоразмѣрное съ силами человѣка, и что человѣкъ безсиленъ передъ давящею и угнетающею его природою. Популяризація этого сознанія, распространеніе въ публикѣ диллентатизма, любви къ критикѣ и привычки къ анализу все это подрываетъ нравственную силу въ обществѣ, парализуя энергію воли и характера; а это вноситъ въ душу то отвращеніе къ жизни, то недовольство всѣми ея формами, ту апатію и уныніе, которыя носятъ общее названіе пессимизма. Такимъ образомъ наука является носительницею эгоизма; знаніе обезсиливаетъ волю; критика разрушаетъ идеалы; умственное развитіе дѣлаетъ человѣка неспособнымъ къ умственной борьбѣ, къ труду, къ усилію, къ движенію впередъ! Вѣрно-ли? Возможно-ли это?
Бурже не только не формулируетъ нигдѣ этого заключенія, но даже даетъ намъ всѣ данныя, чтобы его опровергнуть. Дѣйствительно, стоитъ только вспомнить, что порокъ не есть сила личности, а слабость ея; что диллетантизмъ не имѣетъ никакого права считаться послѣднимъ словомъ науки; что Тэновское міровоззрѣніе построено на ложномъ, слишкомъ узкомъ взглядѣ на человѣческую природу; что тотъ избытокъ мысли, отъ котораго страдалъ Флоберъ и его герои, есть неболѣе какъ произвольная игра мыслью, неумѣстное ея примѣненіе,-- допустимъ это и тогда не наука окажется виноватою въ омраченіи нашего духовнаго міра; не науку надо винить въ изсушеніи всѣхъ источниковъ нравственной жизни. Впрочемъ, если-бы даже Бурже и безо всякихъ колебаній взвелъ на науку подобное обвиненіе, то оно несправедливо было-бы ужъ потому, что научное движеніе нашего времени не ограничивается одною Франціею, философская мысль Европы -- Ренановскимъ диллетантизмомъ, научная психологія -- Тэновскою доктриною, а художественное воспроизведеніе современнаго человѣка -- Бодлэромъ, Флоберомъ и Стендалемъ. Да и въ самой Франціи отвѣтственна-ли наука за злоупотребленіе ея методами? Виновато-ли оружіе, если въ рукахъ неумѣющаго имъ владѣть, оно обращается противъ него? Наконецъ, если-бы даже наука и была виновницею того зла, какое ей приписывается, то уже одна возможность такого къ ней отношенія, какое мы видимъ у Бурже, указываетъ на новое пониманіе ея задачъ и цѣлей; вредъ, наносимый извѣстными злоупотребленіями, несомнѣненъ и сознаніе этого вреда не есть-ли доказательство того, что зло подлежитъ искорененію и что съ нимъ начинается борьба?
Что борьба необходима -- Бурже это видитъ; только во имя чего начать ее -- онъ не знаетъ. Поэтому-то въ заключеніи книги онъ и останавливается въ нерѣшительности: осудить ли науку въ лицѣ тѣхъ представителей ея, которые пользуются такимъ вліяніемъ и популярностью? или довольствоваться тѣмъ отвѣтомъ скорби и унынія, который они даютъ на вопросъ нравственной жизни? Правы отрицатели или нѣтъ? Опровергнуть ихъ съ ихъ же точки зрѣнія невозможно; стать на другую -- Бурже не умѣетъ. А противъ ихъ выводовъ возмущается его сердце. Это-то нравственное чувство, жадно требующее обновленія и опредѣляетъ собою общій характеръ дѣятельности Бурже. Онъ не знаетъ, нравы-ли его учителя; не знаетъ, вѣренъ-ли ихъ отрицательный взглядъ на жизнь. Но въ самой постановкѣ этого вопроса чувствуется горячее желаніе найти такой отвѣтъ, который бы звучалъ бодрымъ призывомъ къ борьбѣ, къ труду, къ надеждѣ. По крайней мѣрѣ, въ предисловіи ко второй серіи этюдовъ, Бурже самъ на это указываетъ. Отвѣчая на упреки критики, что онъ описываетъ болѣзнь, а не даетъ средства противъ нея и что анализъ его не приводитъ къ положительному выводу, Бурже хотя и заявляетъ, что вывода у него нѣтъ, тѣмъ не менѣе прибавляетъ: "взглянуть серьезно какъ на трагедію, на ту драму, которая разыгрывается въ умахъ и сердцахъ нашего поколѣнія, не значитъ-ли это -- признать великое значеніе нравственныхъ вопросовъ? Не есть-ли это признаніе -- исповѣданіе вѣры въ то неясное и горестное, въ то обожаемое и неизъяснимое, что составляетъ сущность души человѣческой?". Вотъ это-то, по его выраженію "страстное обожаніе таинственной Психеи", эта вѣра въ человѣка, въ силу души его и составляетъ отличительное свойство нашего писателя. Правда, эта вѣра мыслямъ его не даетъ большой основательности и устойчивости; не всегда можетъ она и противодѣйствовать пессимистическому вліянію его авторитетовъ, но за то она проникаетъ его произведенія горячимъ стремленіемъ къ свѣту и истинѣ. А искренность этого идеальнаго порыва и привлекаетъ автору лучшія симпатіи его читателей и опредѣляетъ его роль и значеніе для молодой Франціи.
VI.
Вторая серія критическихъ очерковъ Бурже вышла въ 1885 г. подъ заглавіемъ: "Новые этюды современной психологіи". Въ нихъ онъ разбираетъ Дюма, Леконтъ-де-Лиля, Бр. Гонкуръ, Тургенева и Аміеля. Такъ же какъ и въ 1-й книгѣ этюдовъ онъ останавливается на той сторонѣ ихъ дѣятельности, которою они больше всего имѣли вліяніе на читающую публику и тѣмъ, слѣдовательно, лучше всего отразили настроеніе своего времени. И личное отношеніе автора къ этимъ писателямъ почти то же, какое мы видѣли раньше. Исключеніе составляютъ Тургеневъ и швейцарецъ Аміель, которые, какъ иностранцы и какъ писатели, пріобрѣтшіе сравнительно недавно извѣстность во французской литературѣ, не могутъ считаться учителями и авторитетами критика. Къ любимымъ учителямъ, имѣвшимъ особенно сильное вліяніе на Бурже, принадлежитъ Дюма. Характеризуя его какъ моралиста, бичующаго пороки времени, Бурже его рисуетъ и пессимистомъ, очень глубоко заглянувшимъ въ сердце и природу человѣка. Это даетъ Бурже возможность высказать свои личные взгляды на литературу и ея задачи, на любовь и женщину, на деморализацію нашего вѣка во Франціи; и съ этой стороны этюдъ о Дюма имѣетъ особенное значеніе для пониманія всей литературной дѣятельности Бурже. Но съ другой стороны, какъ оцѣнка Дюма, эта блестящая и прочувствованная характеристика врядъ-ли поразитъ кого сходствомъ портрета съ оригиналомъ. И тутъ Бурже грѣшитъ, какъ и въ этюдахъ 1-й серіи, тою увлекательностью, которая заставляетъ его проводить взгляды учителя дальше и глубже и указывать въ нихъ оттѣнки и намѣренія, быть можетъ совершенно чуждые драматургу. Надо вложить очень много личнаго своего наблюденія, размышленія и -- фантазіи, чтобы, напр., герою "Друга женщинъ" (кои. Дюма) де-Ріонъ придать тотъ характеръ, какой даетъ ему Бурже. Тутъ ученика съ учителемъ сближаетъ общая имъ тенденціозность: Бурже, какъ романисту-обличителю, должна была придтись по вкусу горячая проповѣдническая дѣятельность популярнаго драматурга; и онъ не только выяснилъ причины своего къ ней сочувствія, но заимствовалъ у Дюма много отдѣльныхъ взглядовъ и мотивовъ обличенія для своихъ романовъ.
Тенденціозность Дюма заставила Бурже коснуться семейныхъ нравовъ и остановиться очень подробно на вопросѣ о любви. Деморализація семьи происходитъ отъ недостатка настоящей любви и уваженія къ женщинѣ. Наше время, говоритъ Бурже, не умѣетъ любить; а это неумѣнье зависитъ отъ общаго -- нравственнаго, умственнаго и соціальнаго строя. Изсякли источники нравственной жизни и люди, разучившіеся вѣрить, разучились и крѣпко любить. Этого неумѣнія любить Бурже коснулся и въ первой серіи этюдовъ, говоря о Бодлэрѣ. И тамъ онъ указалъ,-- хотя и вскользь,-- какъ истинное чувство губится духомъ анализа и развратомъ Парижа. А здѣсь онъ не только подробнѣе развилъ эту мысль, но присоединилъ еще указаніе на третью губительную причину: тяжесть соціальной борьбы.