Лѣтъ сорокъ тому назадъ, въ 1863 году, Ив. С. Тургеневъ былъ въ полномъ расцвѣтѣ силъ и таланта. Ему было сорокъ пять лѣтъ; онъ насчитывалъ двадцать лѣтъ литературной дѣятельности,-- и какой дѣятельности! къ этому времени имъ было создано уже все то, что одно могло бы упрочить за нимъ славу первостепеннаго художника слова. Послѣдній въ то время его романъ "Отцы и Дѣти" -- капитальное произведеніе, вполнѣ сильное и зрѣлое,-- затрогивалъ жгучій общественный вопросъ и тѣмъ глубоко волновалъ публику. Появленіе этого романа и впечатлѣніе, произведенное имъ на критику и читателей, совпали съ переломомъ въ душевной жизни писателя,-- переломомъ, который отравился и на производительности его таланта, и на характерѣ творчества, и на настроеніяхъ его личной жизни. Въ этихъ настроеніяхъ, поскольку они выражаются въ перепискѣ его, начинаетъ дѣлаться замѣтною съ тѣхъ поръ какая-то усталость, какъ будто сомнѣніе въ своихъ силахъ и въ возможности создать еще что-нибудь крупное, значительное; жалобы эти по временамъ возвращаются до самаго конца жизни писателя, несмотря на то, что имъ написано было еще два большихъ романа на общественныя темы и немало повѣстей и разсказовъ, въ которыхъ упадка таланта никакъ нельзя было видѣть. Въ производительности его наступаетъ только нѣкоторый перерывъ, что и не удивительно, послѣ того подъема, которымъ отмѣчена эта производительность съ 1855-го по 1861 г. Тогда онъ въ шесть лѣтъ написалъ четыре такихъ романа, какъ "Рудинъ" (1855 г.), "Дворянское Гнѣздо" (1858), "Наканунѣ" (1859) и "Отцы и Дѣти" (1861), шесть большихъ повѣстей, какъ: "Переписка", "Як. Пасынковъ", "Фаустъ" (1855), "Поѣздка въ Полѣсье", "Ася" (1857) и "Первая Любовь" (1860), не считая мелкихъ статей, воспоминаній и т. п. (о Грановскомъ, о художникѣ Ивановѣ, "Гамлетъ и Донъ-Кихотъ", Проектъ общества грамотности и т. п.). А затѣмъ, въ слѣдующія пять лѣтъ, онъ даетъ только три небольшіе этюда: "Призраки" (1863 г.), "Довольно" (1864 г.) и "Собака" (1866 г.). Здѣсь впервые выступаетъ въ творчествѣ Тургенева элементъ фантастики, который до сихъ поръ отсутствовалъ у этого, казалось бы, трезваго наблюдателя природы и общества. Впервые у него средствомъ поэтическаго воздѣйствія на читателя являются болѣзненныя настроенія его персонажей, необъяснимыя у нихъ видѣнія, сношенія съ загробнымъ міромъ и т. п. Въ фантастическому элементу поэзіи присоединяется еще и усиленная въ ней склонность въ пессимизму. Склонность эта всегда лежала въ основѣ Тургеневскаго таланта и сказывалась мягкимъ, элегическимъ тономъ повѣствованія. Но теперь творчество его отмѣчено особою грустью, такимъ скептицизмомъ и уныніемъ, какъ будто вся жизнь человѣчества повернулась въ поэту одной темной своею стороною. И именно этотъ мрачный взглядъ на жизнь онъ и хочетъ теперь изобразить намъ. Но сперва, въ "Призракахъ", онъ его какъ бы утаиваетъ подъ покровомъ фантастическихъ видѣній. Отъ проницательности и критическаго чутья его близкаго друга, П. В. Анненкова, субъективный и даже автобіографическій характеръ разсказа не скрылся; но Тургеневъ не счелъ нужнымъ открывать его другимъ пріятелямъ. Фету, напримѣръ, онъ обозвалъ "Призраки" чѣмъ-то не имѣющимъ человѣческаго смысла, произведеніемъ "очепушившейся" фантазіи! А между тѣмъ, оказывается, что чувства, внушившія это произведеніе, имѣли серьезный смыслъ и далеко не были выдуманными или поверхностными; напротивъ, они коренились въ авторѣ такъ глубоко, что дали потомъ содержаніе и слѣдующему произведенію, "Довольно". Въ этомъ "Довольно" тотъ же скептицизмъ теоретической мысли, и такая же мучительность этого скептицизма для живой души человѣка изливается въ ясно опредѣленной лирической формѣ; но въ "Призракахъ" поэтъ какъ бы только еще провѣряетъ себя и свои чувства на отдѣльныхъ картинахъ міровой жизни и жизни человѣчества. Если мы ближе всмотримся въ эти картины и вдумаемся въ ихъ послѣдовательность, мы найдемъ и самую основу пессимизма у нашего поэта,-- пессимизма, особенно обострившагося въ этотъ моментъ его жизни. И мы увидимъ тутъ не только картину личной души Тургенева, но и психологическій моментъ, переживаемый цѣлымъ поколѣніемъ и не въ одной только Россіи.
Тургеневъ назвалъ "Призраки" фантазіей; такъ же названо у Фета и то красивое стихотвореніе, изъ котораго онъ заимствуетъ эпиграфъ: "Мигъ еще -- и нѣтъ волшебной Сказки... О душа опять полна возможнымъ"... Въ Тургеневской сказкѣ мы видимъ рядъ небольшихъ картинъ, удивительныхъ по своей яркости и по силѣ выразительности. Связаны эти картины внѣшнею фабулою, до сихъ поръ у Тургенева небывалою: это -- необъяснимое появленіе безплотнаго существа, имѣющаго возможность, побѣждая пространство и время, дѣлать и человѣка участникомъ своихъ полетовъ и очевидцемъ различныхъ зрѣлищъ прошлаго и настоящаго. Оставимъ въ сторонѣ эту фантастическую фабулу съ ея загадочною Эллисъ, и попробуемъ установить внутреннюю связь картинъ,-- символическихъ видѣній поэта. Назовемъ поэтомъ того анемичнаго помѣщика, отъ имени котораго ведется разсказъ, отчасти потому, что въ немъ дѣйствительно много свойствъ поэтической природы автора, а также и потому что только поэтъ можетъ видѣть и изобразить то, что ему показываетъ Эллисъ.
Отдавшись во власть Эллисъ, поэтъ поднимается на страшную высоту; но тамъ его охватываетъ ужасъ; онъ спѣшитъ опуститься къ землѣ и движется въ непосредственной близости отъ лѣса, отъ рѣки, съ интересомъ замѣчая всѣ особенности ночного пейзажа. Проносится онъ и надъ уѣзднымъ городомъ, гдѣ все отягчено сномъ, все безмолвно. Освоиваясь понемногу съ полетомъ, онъ хочетъ большихъ разстояній, большей отдаленности... Выборъ предоставленъ Эллисъ, и она приноситъ его въ утесу Блакгангъ -- на о. Уайтъ, гдѣ разбиваются и гибнутъ корабли. Тутъ картина ужаса, смерти и разрушенія: разъяренное море, леденящее дыханіе расколыхавшейся беэдны -- этотъ произволъ враждебной человѣку стихіи -- подавляетъ поэта своимъ безмѣрнымъ, космическимъ могуществомъ; душа его наполняется ужасомъ, онъ не выдерживаетъ этого зрѣлища: "прочь, прочь отсюда... домой, домой!" И онъ очутился -- какой контрастъ съ только-что покинутыми видѣніями хаоса, скрывающаго въ себѣ гибель человѣку!-- на плотинѣ своего пруда... Первый слабый отблескъ зари... первый вздохъ утра... очарованная тишина ранняго полусвѣта..; розовымъ призракомъ прелестной женщины исчезаетъ Эллисъ,-- занимается заря, просыпаются птицы... И повседневность вступила въ свои права.
Ужасъ поэта передъ могуществомъ стихійной природы не разъ вдохновлялъ Тургенева въ тѣхъ его стихотвореніяхъ въ прозѣ, которыя не заключены только въ произведеніяхъ этого названія, но разсѣяны у него повсюду, начиная съ "Записокъ Охотника". Особенно ярко выражено это чувство въ "Поѣздкѣ въ Полѣсье". Вспомнимъ начало разсказа, гдѣ автору и лѣсъ, и море, даютъ одинаковое впечатлѣніе первобытной, нетронутой силы, широко и державно разстилающейся передъ лицомъ зрителя. "Мнѣ нѣтъ до тебя дѣла, говоритъ природа человѣку, я царствую, а ты хлопочи о томъ, какъ бы не умереть". "Неизмѣнный мрачный боръ молчитъ или воетъ глухо; при видѣ его еще глубже и неотразимѣе проникаетъ въ сердце людское сознаніе нашей ничтожности. Трудно человѣку, существу единаго дня, в^едва рожденному и уже сегодня обреченному смерти, трудно ему выносить холодный, безучастно устремленный на него взглядъ вѣчной Изиды; не однѣ дерзостныя надежды и мечтанья молодости смиряются и гаснутъ въ немъ, охваченныя ледянымъ дыханіемъ стихіи; -- нѣтъ, вся душа его никнетъ и замираетъ; онъ чувствуетъ, что послѣдній изъ его братій можетъ исчезнуть съ лица земли, и ни одна игла не дрогнетъ на этихъ вѣтвяхъ; онъ чувствуетъ свое одиночество, свою слабость, свою случайность, и съ торопливымъ тайнымъ испугомъ обращается онъ къ мелкимъ заботамъ и трудамъ жизни; ему легче въ этомъ мірѣ, имъ самимъ созданномъ; здѣсь онъ дома, здѣсь онъ смѣетъ еще вѣрить въ свое значеніе и въ свою силу". Если сосновый боръ можетъ охватить душу ледянымъ дыханіемъ стихіи и смутить ее. взглядомъ Изиды, этимъ символомъ невѣдомой, непостижимой сущности вещей, то разъяренное море, такъ видимо враждебное человѣку, и подавно вѣетъ на поэта ужасомъ, и онъ бѣжитъ отъ смертоносной бездны "на плотину своего пруда".
А между тѣмъ въ немъ проснулась уже потребность подниматься надъ этимъ прудомъ, т.-е. надъ міромъ мелкихъ заботъ и трудовъ жизни, и созерцать жизнь съ высоты, направляя созерцаніе, при участіи таинственной женщины, по собственной иниціативѣ. Эта потребность заставляетъ его опять и на слѣдующую ночь отдаться во власть Эллисъ. "Я даже не старался понять, что со мною происходитъ,-- говоритъ онъ,-- мнѣ только хотѣлось полетать подальше, по любопытнымъ мѣстамъ". Прежде всего его тянетъ туда, куда романтика всегда влекла сѣверная натуры,-- въ обѣтованную страну красоты и искусства, въ Италію. Тутъ, въ мягкомъ, тепломъ воздухѣ поэта охватываетъ чувство величавой унылости отъ заброшеннаго края Понтійскихъ болотъ. Стихійная сила разрушенія и здѣсь торжествуетъ надъ трудомъ и жизнью прежнихъ поколѣній; символомъ разрушенія и является -- то у старинной латинской дороги буйволъ съ косматой, чудовищной головой, который косо поводитъ бѣлками безсмысленно злобныхъ глазъ; то надъ священной землей Кампаньи, на окраинѣ ночного неба чернѣющій, порванный мѣстами древній водопроводъ... Въ видѣніи поэта воскресаетъ античный Римъ; поэтъ вызываетъ тѣнь великаго римлянина, и передъ нимъ возстаетъ колоссальная сила цезаризма: "несмѣтная толпа легіоновъ ростетъ, надвигается, несказанное напряженіе, напряженіе достаточное для того, чтобы приподнять цѣлый міръ, чувствовалось въ ней; но ни одинъ образъ не выдавался ясно"... Обезличенная масса, готовая нести съ собою смерть и разрушеніе, сила человѣческая, но въ то же время и стихійная, сжимаетъ сердце поэта еще большимъ ужасомъ, чѣмъ зловѣщая сила океана. "На языкѣ человѣческомъ нѣтъ словъ для выраженія того ужаса, который сжалъ мнѣ сердце",-- говоритъ поэтъ.-- "Грубый, грозный Римъ!" -- называетъ онъ его. Римъ пугаетъ его силою власти человѣка надъ человѣкомъ, отдѣльнаго лица надъ жизнью и волей цѣлой массы себѣ подобныхъ. И сила эта, дисциплинированная культурою, страшнѣе и ужаснѣе, чѣмъ слѣпая сила, которою стихійная природа губитъ человѣка.
Но Римъ создалъ не одну только силу власти, силу цезаризма. Если на почвѣ древней Италіи окрѣпла стройность государственныхъ и административныхъ формъ жизни, то впослѣдствіи здѣсь же проявились и выросли формы красоты, невѣдомой древнему міру; и душу поэта теперь влечетъ здѣсь въ себѣ красота музыки, а въ ней инструментъ, наиболѣе способный выразить силу душевныхъ чувствъ, а потому и наиболѣе насъ плѣняющій -- голосъ человѣческій.-- Вы помните эту романтическую картину (XIV): лазоревый блескъ ночи, зелень лавровъ и померанцевъ, мраморный дворецъ, въ который плещется волна озера, статуи, стройныя колонны, портики храмовъ и -- сильные, чистые звуки молодого женскаго голоса. Молодая женщина "пѣла итальянскую арію; она пѣла и улыбалась, и въ то же время черты ея выражали важность, даже строгость... признавъ полнаго наслажденія!" "Очарованный звуками, красотой, блескомъ и благовоніемъ ночи, потрясенный до глубины сердца зрѣлищемъ этого молодого, спокойнато, свѣтлаго счастья", поэтъ готовъ отдаться ему, готовъ все забыть, но Эллисъ бѣшено уноситъ его прочь; а голосъ пѣвицы, не переставая звенѣть, оборванный на высокой нотѣ, переходитъ въ иной напѣвъ, и "несомнѣнно русскій человѣкъ поетъ русскую пѣсню!" Поэтъ на родинѣ: необъятный просторъ; въ безконечность уходятъ луга, въ безконечность уходитъ и ровная гладь великой, многоводной рѣки. Но и здѣсь поэтъ испытываетъ ужасъ передъ стихійностью человѣческихъ силъ, болѣе страшныхъ, чѣмъ разъяренныя моря: въ Жигулевскихъ горахъ, крутыхъ, съ большими разсѣлинами, на пустынномъ одичаломъ берегу угрюмой рѣки чинятъ расправу разбойники шайки Стеньки Разина. Дикость и разнузданность злобныхъ, хищническихъ инстинктовъ въ толпѣ не менѣе ужасны, чѣмъ напряженная сила легіоновъ. Хаосъ звуковъ: "крики и визги, яростная ругань и хохотъ, хохотъ пуще всего, удары веселъ, трескъ, какъ отъ взлома дверей и сундуковъ, скрипъ снастей и колесъ, и лошадиное скаканье, и звонъ набата, и лязгъ цѣпей, гулъ и ревъ пожара, пьяныя пѣсни и скрежещущая скороговорка, неутѣшный плачъ, моленіе жалобное, отчаянное и -- повелительныя восклицанія, предсмертное хрипѣніе и удалой посвистъ, гарканье и топотъ пляски... "Бей, вѣшай, топи, рѣжь,-- любо, любо, такъ, не жалѣй!"
Какой контрастъ съ красотою свѣтлаго счастья и восторгомъ итальянской пѣвицы! Какой контрастъ и въ стройно дисциплинированныхъ формахъ власти, выработанныхъ культурою, съ кровожадной яростью, съ тѣмъ самовластіемъ мятежей и разбоя, которое было у насъ на Руси единственнымъ протестомъ противъ злоупотребленій власти...
Отъ ужасовъ прошлаго, отъ вида массовыхъ, стихійныхъ силъ, властвующихъ въ человѣческомъ обществѣ, поэтъ малодушно, и сознавая это малодушіе, стремится въ иному,-- въ картинамъ спокойной, ясной любви, одухотворенной красотою искусства; и теперь уже не въ Италію, страну прошлаго, а въ столицу современнаго міра,-- въ Парижъ. Но тутъ красоты онъ не находитъ: любовь приняла отвратительную форму, которая напоминаетъ о себѣ голосомъ уличной лоретки: "этотъ голосъ кольнулъ меня,-- говоритъ поэтъ (XIX),-- какъ жало гадины. Я тотчасъ представилъ себѣ каменное, скулистое, жадное, плоское, парижское лицо, ростовщичьи глаза, бѣлила, румяна, взбитые волосы и букетъ яркихъ поддѣльныхъ цвѣтовъ подъ остроконечной шляпой, выскребленные ногти въ родѣ когтей, безобразный кринолинъ... Я представилъ себѣ также и нашего брата степняка, бѣгущаго дрянной припрыжкой за продажной куклой". Такова красота любви; не лучше и красота цезаризма, сила власти, поддерживаемая только войскомъ; она внушаетъ не ужасъ, какъ въ древнемъ Римѣ, а такое же отвращеніе, какъ пародія любви. Тургеневъ даетъ тутъ нѣсколькими штрихами историческую картину второй имперіи во Франціи. Вотъ прежде всего Тюльерійскій дворецъ: желѣзныя рѣшотки, крѣпостной ровъ около дворца, звѣроподобные зуавы на часахъ, а затѣмъ и память о насилій Наполеона І-го, о пролитіи французской крови Наполеономъ III, и при этомъ -- нарядная толпа, раззолоченные кофейни и рестораны, все горитъ огнями, кипитъ и сіяетъ, все движется и живетъ. Но этотъ внѣшній блескъ не прельщаетъ поэта. Для такой жизни онъ не покинетъ ту чистую темную, воздушную высь, съ которой онъ созерцаетъ современность. Напротивъ, бѣжать, бѣжать отъ всего парижскаго! И Тургеневъ перечисляетъ все это парижское: "мабили" и "мезонъ дорё", вылощенныя казармы, игроки на биржѣ, мутный абсентъ, притупляющая игра въ домино по кофейнямъ, и т. д., и т. д. А. изъ этого перечисленія и сопоставленія возникаетъ передъ нами картина разжирѣвшей, деморализованной буржуазіи, которой власть императора давала полную свободу богатѣть, веселиться и проявлять всю свою тупость и тщеславіе. Власть эта задавила въ народѣ всѣ лучшія проявленія общественности; она поддерживала свой престижъ "вылощенными казармами", т.-е. блескомъ ненужныхъ побѣдъ и тріумфовъ; она могла поэтому опираться только на войско, а главное -- на невѣжественность массъ. Отъ этой жизни Эллисъ уноситъ поэта въ Германію.
Что говоритъ намъ Шветцингенскій паркъ съ его дворцомъ "рококо" и незримо падающей струйкой воды, которая, кажется, твердитъ все одни и тѣ же слова: "Да, да, да, всегда да..."? Этотъ садъ, гдѣ въ аллеѣ между стѣнъ стриженой зелени мелькаютъ образы пудренныхъ жеманныхъ дамъ и ихъ изящныхъ кавалеровъ? Это -- видѣніе Германіи, отсталой въ своей политической жизни,-- раздѣленной на мелкія государства, гдѣ такъ много принцевъ имѣли свои маленькіе Версали и образовали отдѣльные центры. Но при этой политической разрозненности и при застоѣ государственной жизни, въ этихъ центрахъ создалась міровая литература, выросла глубокая отвлеченная мысль. Это -- Германія поэтовъ и философовъ, страна идеализма и мечтательности. "Воздухъ струится мягко и легко. Мнѣ самому,-- говоритъ поэтъ,-- легко и какъ-то возвышенно спокойно и грустно" (XX).... Съ любовью останавливается Тургеневъ надъ живописнымъ ландшафтомъ лѣсистыхъ горъ, гдѣ такъ многое говоритъ о вѣкахъ, богатыхъ событіями, и о народной фантазіи, богатой поэзіею. Но -- "впередъ, впередъ",-- повторяетъ онъ за Эллисъ, и они направляются на родину, въ центръ ея государственной власти и новыхъ умственныхъ движеній -- въ Петербургъ.
Какъ первый взглядъ на Парижъ -- съ Тюльерійскимъ дворцомъ и церковью св. Роха, гдѣ Наполеонъ пролилъ французскую кровь,-- говоритъ о силѣ императорской власти, такъ и въ Петербургѣ первый звукъ, поражающій поэта,-- это оклики часовыхъ на Петропавловской крѣпости. А затѣмъ пейзажъ: "Сѣверная блѣдная ночь! Да и ночь ли это? Не блѣдный, не больной ли это день?" (XXII). Освѣщенію соотвѣтствуетъ и сѣрый, въ полутонахъ колоритъ улицъ и домовъ, и однообразіе ихъ архитектуры. Въ сильномъ, сжатомъ эскизѣ внѣшняго вида Петербурга, точно такъ же, какъ въ перечисленіи парижскихъ примѣтъ второй имперіи, вскрывается внутренняя жизнь города. "Этотъ запахъ пыли, капусты, рогожи и конюшни, эти окаменѣлые дворники въ тулупахъ у воротъ, эти скорченные мертвеннымъ сномъ извозчики на продавленныхъ дрожкахъ,-- да, это она, наша сѣверная Пальмира". Такъ заключаетъ Тургеневъ свое описаніе, и вы уже получили впечатлѣніе внѣшней, показной величавости, скрывающей застой и бѣдность народной культуры. А мысль этого общества или спитъ, или судорожно рвется впередъ. Три характерныя для Петербурга встрѣчи даетъ тутъ поэтъ: молодые люди съ испитыми лицами толкуютъ о танцклассахъ; солдатъ, стоя на часахъ у пирамидки ржавыхъ ядеръ, что-то безсмысленно кричитъ спросовку; дѣвица, богато и небрежно одѣтая, съ папиросою во рту, благоговѣйно читаетъ книгу -- одного изъ новѣйшихъ Ювеналовъ. Смыслъ этихъ сопоставленій очень краснорѣчивъ: молодежь или опошливается въ мелкомъ развратѣ и въ мелочности служебной рутины (охраняя ржавыя ядра), или, въ лучшемъ случаѣ, какъ дѣвица въ жемчужной сѣткѣ на волосахъ, благоговѣйно, т.-е. безъ критики и провѣрки, безпорядочно и урывками усвоиваетъ себѣ то новое и свободное, что такъ крикливо пробивается въ литературѣ со всѣми крайностями, со всею уродливостью долго подавляемой мысли. Поэтъ спѣшитъ прочь: "больная ночь, больной день, больной городъ -- все осталось позади".