Но куда уйти? Грустно смотрѣть на вещи съ той высоты, на которой находится поэтъ. "Весь земной шаръ съ его населеніемъ, мгновеннымъ, немощнымъ, подавленнымъ нуждою, горемъ, болѣзнями"...; "эти люди -- мухи, въ тысячу разъ ничтожнѣе мухъ"...; "ихъ мелкая, однообразная возня, ихъ забавная борьба съ неизмѣняемымъ и неизбѣжнымъ" -- все вызываетъ въ немъ отвращеніе въ жизни, отвращеніе и къ самому себѣ (XXIII). Такое созерцаніе является безплодной работой ума. Если мы смотримъ на человѣка въ ряду другихъ органическихъ существъ, какъ "существъ единаго дня", слабыхъ, случайныхъ и мгновенныхъ, мы не находимъ отвѣта на вопросъ ни о причинахъ, ни о цѣли нашего существованія. Наука на эти вопросы не даетъ отвѣта. Научная мысль, задаваясь ими, не рѣшаетъ ихъ, а только оставляетъ тосву неразрѣшимаго, но и неустранимаго сомнѣнія, тяжелое чувство безцѣльности, безсмысленности, ненужности всего того, что есть... "Ступай домой!" -- говоритъ поэтъ своей спутницѣ -- "тѣмъ же голосомъ, вавимъ я,-- добавляетъ Тургеневъ,-- говаривалъ эти слова моему кучеру, выходя въ четвертомъ часу ночи отъ московскихъ пріятелей, съ которыми съ самаго обѣда толковалъ о будущности Россіи и значеніи общины". Нашъ идеализмъ сороковыхъ годовъ, на которомъ выросъ Тургеневъ, и который давалъ пищу безконечнымъ спорамъ славянофиловъ и западниковъ, такъ же мало удовлетворялъ Тургенева, какъ смѣнившія его научныя теоріи, констатирующія ничтожество человѣка передъ всесильнымъ могуществомъ природы. Всѣ эти теоріи оказались безплодны для жизни; онѣ породили скептицизмъ, уныніе, горечь обманутыхъ желаній и безвыходную тоску.
Видѣніе смерти, какъ неизмѣннаго и единственнаго результата существованія, заканчиваетъ фантазію. Ужасомъ искажаются черты Эллисъ отъ приближенія этой неотвратимой силы; и уже только потому, что ей подвластно и это безтѣлесное существо, поэтъ чувствуетъ, что такой власти не можетъ быть сопротивленія. Когда она надвигается, какъ нѣчто громадное, неизъяснимо ужасное, но и неизъяснимо противное, безъ зрѣнія, безъ образа, безъ смысла -- поэтъ не въ силахъ вынести: онъ лишается чувствъ.-- Съ этой ночи таинственныя видѣнія превратились.
Что же хотѣлъ ими сказать Тургеневъ? Но прежде: въ правѣ ли мы символически толковать эти видѣнія, если самъ авторъ не придавалъ имъ такого значенія? Несомнѣнно въ правѣ, потому что они связаны одною общею мыслью. А почему эта мысль приняла у поэта такую именно картинную, а не иную, болѣе логически-ясную форму,-- кто скажетъ? Это вопросъ художническаго произвола или временныхъ настроеній фантазіи. Вѣроятно, мысль эта вытекала у него изъ тѣхъ мучительно-смутныхъ, самому ему не совсѣмъ ясныхъ ощущеній, отъ которыхъ онъ отдѣлывался этими образами, а дѣлиться которыми съ публикой или даже съ пріятелями ему было тяжело. "Я даже дрогнулъ,-- пишетъ онъ Анненкову ("В. Е.", 1887, I, стр. 14),-- прочтя слово "автобіографія " и невольно подумалъ, что когда, у добраго лягаваго пса носъ чутокъ, то ни одинъ тетеревъ отъ него не укроется, въ какую бы онъ ни забился чащу. Тетеревъ, разумѣется, я". Для чего ему надо было забиваться въ чащу, т.-е. скрывать свои настоящія мысли отъ читателей,-- онъ не объяснилъ, какъ и всю повѣсть не объяснилъ иначе, чѣмъ "чепухой", или безсмысленнымъ капризомъ фантазіи. А между тѣмъ, можно ли допустить такой капризъ у крупнаго художника при большомъ мыслящемъ умѣ? Можно ли допустить непродуманность и безцѣльность фантастическихъ образовъ у Тургенева, особенно если припомнить, какъ долго, съ длинными перерывами, работалъ онъ надъ этою вещью, и какъ тщательно выписалъ въ ней всѣ детали ландшафтовъ, городовъ, призраковъ, и т. п. Несомнѣнно, что за этими конкретными, такъ опредѣленно, рѣзко очерченными внѣшними фактами разсказа, надо, видѣть отвлеченныя мысли и задачи автора. Это отчасти однимъ намекомъ подтверждаетъ и онъ самъ, указывая въ полетѣ журавлей -- символъ высшихъ стремленій человѣка. На пути изъ Германіи въ Россію Эллисъ съ поэтомъ встрѣчаютъ запоздалыхъ журавлей. Немногими сильными, точными словами авторъ передаетъ ихъ криви, ихъ движенія, и прибавляетъ: "Чудно было видѣть на такой вышинѣ, въ такомъ удаленіи отъ всего живого, такую горячую, сильную жизнь, такую неуклонную волю. Не переставая побѣдоносно разсѣкать пространство, журавли изрѣдка перекликались съ передовымъ товарищемъ, съ вожакомъ, и было что-то гордое, важное, что-то несокрушимо-самоувѣренное въ этихъ громкихъ возгласахъ, въ этомъ подоблачномъ разговорѣ. "Мы долетимъ, небось, хоть и трудно",-- казалось, говорили они, ободряя другъ друга.
И тутъ мнѣ пришло въ голову, что такихъ людей, каковы были эти птицы -- въ Россіи -- гдѣ въ Россіи, въ цѣломъ свѣтѣ немного" (XXI). Если авторъ даетъ намъ тутъ яркое изображеніе журавлей не только какъ перелетныхъ птицъ, съ любовью наблюдаемыхъ художникомъ, а какъ нѣчто характерное, свойствеи-! мое человѣческой жизни, то почему же намъ и въ другимъ предметамъ его встрѣчъ и видѣній не примѣнить того же взгляда, и за внѣшними формами изображаемыхъ явленій не поискать ихъ скрытаго значенія? Оно тѣмъ болѣе легко, что это значеніе выясняется уже изъ самой послѣдовательности явленій. Дѣйствительно, окинемъ ихъ однимъ общимъ бѣглымъ взглядомъ -- и они дадутъ намъ цѣлую исповѣдь художника, они покажутъ намъ свойства и направленія его мысли. Не будемъ касаться загадочной Эллисъ: этотъ образъ могъ бы быть объясненъ или изъ біографическихъ данныхъ, доселѣ еще неизвѣстныхъ, или правильнѣе, быть можетъ, изъ сопоставленія съ другими женскими образами Тургенева; а это завело бы насъ слишкомъ далеко.
Свой полетъ, т.-е. свое созерцаніе, поэтъ устремляетъ сначала на ближайшія окружающія его мѣстности: такъ и въ первыхъ стихотвореніяхъ, обратившихъ на Тургенева вниманіе Бѣлинскаго, а потомъ и въ "Запискахъ Охотника" его талантъ ростетъ на изученіи родной природы, родного быта. Но, какъ человѣкъ широкой любознательности и широкаго образованія, Тургеневъ не можетъ удовлетвориться только тѣмъ, что даетъ ему непосредственное наблюденіе и изученіе природы и людей. Мысль его стремится къ болѣе обширному кругозору: проникаясь красотою природы, онъ вноситъ въ созерцаніе ея явленій свою пытливость, онъ ищетъ въ нихъ отвѣта на вѣчныя загадки бытія. Но сурово-безучастная стихія не знаетъ этихъ мучительныхъ вопросовъ, для нея человѣкъ -- эфемерида; и ей ничего не стоитъ уничтожить это случайное, мгновенное существованіе. Таковъ единственный выводъ, къ которому приходитъ поэтъ въ своемъ созерцаніи человѣка передъ лицомъ вселенной. Оттого въ "Призракахъ" его странствія по отдаленнымъ отъ повседневности областямъ начинаются и заканчиваются мрачными видѣніями смерти и разрушенія. Сперва невыразимый ужасъ испытываетъ онъ надъ мысомъ Блакгангъ, гдѣ морская бездна губитъ жизнь и силы людей. Ужасъ охватываетъ его до потери сознанія и въ послѣдней картинѣ, когда сама смерть преслѣдуетъ Эллисъ. Но жизнь человѣка не вся въ борьбѣ съ природой: ея стихійной силѣ онъ можетъ противопоставить свою силу, разумъ и волю человѣческую. Человѣкъ группируется въ общества и государства, а сила, которая объединяетъ и направляетъ эти группы, создаетъ въ нихъ новую особую стихію; но и эта стихія, это могущественное, безличное цѣлое, наводитъ страхъ на трепетное сердце поэта, является ли она въ видѣ легіоновъ Цезаря, или въ видѣ шайки Стеньки Разина. И тутъ, и тамъ его страшитъ насиліе, которое губитъ и обезличиваетъ отдѣльнаго человѣка. Государственная власть создаетъ это насиліе изъ строго-дисциплинированной, вооруженной массы людей; и это насиліе, какъ ни ужасно, когда оно тяготѣетъ надъ свободной душой и волей человѣка, какъ ни безпощадно, когда по одному слову повелителя несетъ табель и смерть массѣ себѣ подобныхъ,-- менѣе ужасно, однако, чѣмъ никакою властью не обуздываемые, разъяренные инстинкты людской толпы, устремленной на разгулъ и убійства. Это -- два полюса стихійной силы въ человѣческомъ обществѣ, и они оба глубоко потрясаютъ душу Тургенева. Человѣкъ сильныхъ соціальныхъ инстинктовъ, онъ любилъ общественную жизнь, близко наблюдалъ ее и даже видѣлъ ее однажды въ моментъ исключительной напряженности (революція 1848--49 г. въ Парижѣ). Но личное дѣятельное участіе въ политической жизни никогда не прельщало его. Властность была совершенно чужда характеру Тургенева. Напротивъ, проявленіе власти, насилія надъ личностью -- внушали ему только страхъ. Оттого и потрясаютъ его такъ сильно призраки и Цезаря, повелителя легіоновъ, и разбойниковъ, вѣшающихъ бѣлоручекъ. Онъ чувствуетъ въ нихъ тѣ грозныя стихійныя силы, которыя губятъ индивидуальность, когда она имъ сопротивляется, и обезличиваютъ, когда подчиняютъ ее себѣ. А для свободной, развитой личности, для ея творческой души, всякое насиліе,-- откуда бы оно ни исходило, отъ власти природы или отъ власти человѣка,-- одинаково невыносимо. Въ виду этого насилія и содрогается такимъ ужасомъ душа поэта передъ призраками и государственной власти, и народнаго самовластія, не менѣе, чѣмъ передъ призраками смерти, которую несутъ въ себѣ морская бездна и всесильное нѣчто, преслѣдующее Эллисъ. Все, что стираетъ, уничтожаетъ индивидуальность, или что сокращаетъ силу и значеніе личности,-- глубоко ненавистно чуткой натурѣ поэта, и наоборотъ, то, что даетъ просторъ личнымъ чувствамъ, или равновѣсіе свободнымъ силамъ души,-- все, что возвышаетъ и усиливаетъ нашу жизнеспособность и жизнедѣятельность,-- неотразимо привлекательно для него. Оттого красота природы и искусства и любовь женщины, одухотворенная высшими инстинктами, вмѣстѣ съ обаяніемъ художественнаго произведенія,-- ароматная итальянская ночь, пѣвица, восторженно исполняющая пѣснь любви и счастья,-- являются для Тургенева символомъ высшаго счастья на землѣ.
Таковы общіе взгляды Тургенева на жизнь и смерть, на власть и любовь. Какими же окажутся они въ частности, въ примѣненіи въ дѣйствительности даннаго историческаго момента? Тургеневу, какъ и всѣмъ русскимъ людямъ 40-хъ годовъ, всегда дорога была Франція высшими идеалами гражданственности, человѣчности, науки; отъ нея "ожидалось что-то великое въ предстоящемъ служеніи человѣчеству" -- говоритъ Достоевскій (Соч. III, 384), передъ нею преклонялись "съ благоговѣніемъ, доходящимъ до странности". И тѣмъ сильнѣе было разочарованіе, произведенное въ передовыхъ русскихъ людяхъ февральскою революціею и особенно іюньскими днями; тѣмъ ожесточеннѣе было ихъ презрѣніе въ торжеству и успѣхамъ бонапартизма. Центръ французской жизни, Парижъ, гдѣ всегда бился пульсъ и міровой жизни, доказывалъ теперь всѣмъ своимъ оживленіемъ и блескомъ крушеніе тѣхъ идеаловъ разума и справедливости, на которыхъ воспитаны были лучшіе умы того времени.
Тургеневъ зналъ Францію 40-хъ годовъ; всѣ его друзья, какъ русскіе, жившіе тогда за границей,-- Анненковъ, Герцены, Тучковъ,-- такъ и иностранцы, съ которыми онъ сблизился въ семействѣ Віардо,-- назовемъ хотя бы Ж.-Сандъ изъ крупныхъ именъ -- были сторонниками тѣхъ идеаловъ свободы, равенства и братства, надъ которыми такъ жестоко насмѣялась судьба въ лицѣ сперва Наполеона I, а затѣмъ и Наполеона ІІІ-го. Франція 60-хъ годовъ, гдѣ по своимъ семейнымъ обстоятельствамъ Тургеневъ живалъ подолгу, была глубоко ненавистна ему всѣмъ строемъ своей жизни, и онъ не разъ выражалъ на нее свое негодованіе въ письмахъ въ друзьямъ; напр., въ 1859 г., онъ уѣхалъ сперва въ Виши, потомъ въ деревню Куртавенель, чтобы не видѣть торжествъ, которыя, на подобіе тріумфовъ древнихъ кесарей римской имперіи, Наполеонъ устроилъ для войскъ, участвовавшихъ въ итальянской кампаніи: " преторіански-цезарское празднество... Императоръ будетъ держать алловуцію въ цезарско-римскомъ духѣ...; сотни поѣздовъ со всѣхъ концовъ Европы... мчатъ тысячи гостей въ центръ міра...; всякое военное торжество ist mir ein Greuel (возмущаетъ мою душу)",-- такъ жаловался онъ Анненкову, браня не только императора, но и буржуазію, и литературу ("В.Е.",ІИ, 1885 г., стр. 29). "Сказатьвамъ,-- писалъ онъ Фету черезъ годъ (1865 г.) изъ Парижа,-- до какой степени я ненавижу все французское, особенно парижское, превосходитъ мои силы: "Каждый мигъ минуты", какъ говоритъ Гоголь, я чувствую, что я нахожусь въ этомъ противномъ городѣ, изъ котораго я не могу уѣхать"... (Фетъ, "Мои воспом.", 1, 354). Торжество грубаго насилія, побѣда матеріальныхъ, буржуазныхъ интересовъ надъ высшими задачами гражданственности, власть, мѣщанская пародія на римское могущество, воплощаемая военной силой,-- не могутъ создать среду, благопріятную для свободнаго проявленія личности. Парижъ даетъ просторъ только низменнымъ ея инстинктамъ; своею внѣшнею красотою и роскошью онъ удовлетворяетъ мелкія и грубыя натуры: высшія, утонченныя -- чувствуютъ только смрадъ и чадъ этой жизни; а между тѣмъ это -- тотъ центръ, на который обращены глаза со всей Европы.
Не то въ Германіи, куда переселился Тургеневъ изъ Парижа. Не даромъ Эллисъ несетъ поэта въ Шварцвальду и въ лѣсистымъ горамъ, пограничнымъ съ нимъ: это тотъ Баденъ-Баденъ, въ красивыхъ лѣсахъ котораго такъ любилъ охотиться Иванъ Сергѣевичъ и гдѣ ему такъ привольно жилось и работалось. Въ Германіи того времени, въ странѣ легендъ, поэзіи и философіи, созидается громадная военная сала, которая въ нѣсколько дней съумѣетъ уничтожить французскую игру въ цезаризмъ. Но эта сила зрѣетъ пока невидимо. Извнѣ Германія все еще живетъ традиціонными формами минувшаго вѣка. Не революціоннымъ движеніямъ 48-го года дано было всколыхнуть ея общественныя силы. Эти силы заключены еще въ тѣсныя рамки провинціалънаго быта, гдѣ господствуетъ мелочный формализмъ отжившаго рококо и глубоко-внѣдрившагося бюрократизма. Невидимо пока ростетъ и та сила научной мысли, которая не имѣетъ здѣсь блеска, свойственнаго французскому генію: мысль эта работаетъ незамѣтно въ тиши кабинетовъ и лабораторій, но эта работа подтачиваетъ основы идеализма и съ университетскихъ каѳедръ перевоспитываетъ человѣчество, создавая новое, позитивное міровоззрѣніе. А пока въ провинціальной Германіи идетъ работа этихъ подспудныхъ силъ, она плѣняетъ писателя мирною дѣйствительностью своей внѣшней жизни, красотою и поэзіею своего ландшафта. Въ ней ему живется спокойно и легко. Только живымъ запросамъ его духа, потребности общественныхъ интересовъ и любви къ широкой дѣятельности на пользу своего народа не можетъ удовлетворить Германія съ красивымъ Баденъ-Баденомъ. Красота эта проникнута для Тургенева памятью прошлаго; потому она и представляется поэту не только "возвышенной и спокойной", но и "грустной", какъ грустно все пережитое, уходящее въ прошлое и не отвѣчающее уже вновь возникшимъ требованіямъ живого народа. Впередъ, впередъ, въ Россію стремится Тургеневъ. На пути туда онъ и встрѣчаетъ стаю журавлей.
Какъ журавли въ удаленіи отъ всего живого несутъ на сѣверъ свою горячую, сильную жизнь и неуклонную волю, такъ и новыя идеи, родившіяся на Западѣ, приносятся въ Россію и заявляютъ тутъ о себѣ несокрушимо, самоувѣренно. Тургеневъ созданіемъ Базарова и своей симпатіей къ нему отдалъ справедливость этимъ стремленіямъ молодежи и отмѣтилъ въ "Отцахъ и Дѣтяхъ" появленіе отрицанія, необходимаго для проведенія въ жизнь новыхъ началъ. Но теперь онъ видитъ всѣ препятствія, которыя ставятся въ ней дорогимъ для него началамъ культуры: праву личности, ея свободѣ и человѣческому достоинству. Препятствіе ставится какъ въ видѣ внѣшней силы государственной власти, такъ и въ видѣ внутренняго сопротивленія и неподготовленности самого общества. И это послѣднее внутреннее препятствіе въ данный моментъ было сильнѣе перваго, потому что правительство рѣшительно вступило на путь прогрессивныхъ реформъ, а въ обществѣ, какъ это особенно больно на себѣ испыталъ Тургеневъ, проявлялось если не тупость и косность въ воспріятіи освободительныхъ началъ, то значительное злоупотребленіе имя. И этому злоупотребленію суждено было затормазить только-что начавшуюся прогрессивную дѣятельность власти. Послѣдняя черта въ картинѣ Петербурга -- богато и небрежно одѣтая дѣвица, благоговѣйно читающая одного изъ новѣйшихъ Ювеналовъ,-- и намекаетъ на это злоупотребленіе словомъ я общественнымъ мнѣніемъ. Грубость обличенія, крайности въ проведеніи новыхъ началъ производятъ впечатлѣніе уродливаго, больного. "Больная ночь, больной день, больной городъ",-- говоритъ поэтъ, удаляясь отъ Петербургѣ. Тоска сжимаетъ сильнѣе, чѣмъ гдѣ-либо, сердце поэта, когда онъ смотритъ на Россію. Онъ бѣжитъ отъ центра ея умственной жизни, но куда? Тургеневъ хорошо знаетъ родину: живя, въ это время, то у себя въ деревнѣ, то за границей, онъ пристально изучаетъ ея Настроенія, зорко слѣдитъ какъ за правительственными мѣропріятіями, такъ и за общественной мыслью. Но всѣ впечатлѣнія, получаемыя отъ родины, только будятъ вопросы, только наводятъ уныніе. "У васъ, при непочатой природѣ,-- писалъ въ эту пору Герценъ въ 1862 г. "въ статьѣ "Концы и Начала"),-- люди и учрежденія, образованіе и варварство, прошедшее, умершее вѣка тому назадъ, и будущее, которое черезъ вѣка народится,-- все въ броженіи и разложенія, валится и строится, вездѣ пыль столбомъ, стропилы и вѣхи... водоворотъ, искупающій все неустройство свое пророчествующими радугами И великими образами, постоянно вырѣзывающимися изъ-за тумана, который постоянно не могутъ побѣдить" (Герценъ, т. X, стр. 137--198). Тургеневъ по мѣрѣ силъ, какъ человѣкъ глубоко преданный прогрессивнымъ начинаніямъ, принималъ дѣятельное участіе въ этомъ водоворотѣ; но для него не существовало "пророчествующихъ радугъ, искупающихъ неустройство" настоящаго. Отъ мечтательныхъ надеждъ на общину, на будущность Россіи, ему становилось только "скучно,-- хуже, чѣмъ скучно". И это чувство тоски, отвращенія къ жизни и къ себѣ самому смѣняется страхомъ передъ неизбѣжной и всесильной властью смерти. Ужасомъ этого видѣнія и заканчивается появленіе "Призраковъ". Какой же общій смыслъ этихъ видѣній?
Поэтъ вызываетъ передъ нами призраки великихъ силъ, во власти которыхъ находится наше существованіе, и прежде всего и ярче всего призраки тѣхъ силъ, которыя угнетаютъ его личную жизнь и волю. Онъ показываетъ вамъ, какъ безсильна личность и передъ стихійной властью природы, и передъ стихійными проявленіями человѣческаго общества, и эти проявленія, въ видѣ ли массы, сплоченной, какъ войско, государственной необходимостью, въ видѣ ли толпы, объединенной общностью инстинктовъ, внушаютъ ужасъ тому, кто дороже всего цѣнитъ свободу личности. Въ защиту этой свободы личности человѣчество создало общественные идеалы, провозглашенные великой французской революціей, тѣ идеалы свободы, равенства и братства, на которыхъ и у насъ выросло поколѣніе передовыхъ людей, а въ ихъ числѣ и Тургеневъ. Но ко времени написанія "Призраковъ" вѣра въ эти идеалы уже сильно поколебалась: ей нанесенъ былъ жестокій ударъ революціей 48-го года, а затѣмъ сама Франція своей исторической судьбой вполнѣ опровергла ожиданія, которые на нее возлагались, какъ на хранительницу высшихъ началъ гражданственности и человѣчности. Уже тогда, тотчасъ послѣ революціи, въ послѣдовавшую за ней реакцію, талантливѣйшій русскій писатель глубоко прочувствовалъ всю непримѣнимость въ жизни, всю практическую несостоятельность тѣхъ идеаловъ, передъ которыми онъ привыкъ преклоняться; въ письмахъ "Съ того берега" Герценъ высказалъ это разочарованіе съ проницательностью, свойственной крупному уму, со всею искренностью глубокоубѣжденнаго человѣка и со всѣмъ блескомъ выдающагося литературнаго таланта. Повже, въ томъ же 1862-мъ году, когда писались и "Призраки", вызванный разговорами и спорами съ Тургеневымъ, Герценъ снова, въ статьѣ "Концы и Начала", высказалъ свои отрицательные взгляды на основныя начала европейской общественности. Тургеневъ защищалъ противъ него западную культуру, европейскія формы жизни и искусства, но отрицаніе общественныхъ началъ находило себѣ подтвержденіе и въ личномъ опытѣ Тургенева: недаромъ онъ съ такимъ отвращеніемъ бѣжалъ изъ Парижа, изъ мірового центра, обманувшаго наши идеальныя ожиданія; и не даромъ писалъ въ слѣдующемъ за "Призраками" "Довольно", что идеалъ красоты, завѣщанный античнымъ искусствомъ, выше гражданскихъ идеаловъ, провозглашенныхъ французской революціей. "Венера Милосская, пожалуй, несомнѣннѣе римскаго права или принциповъ 89-го года",-- говоритъ онъ. Такое же отвращеніе къ Парижу второй имперіи и еще болѣе обоснованное сомнѣніе въ великихъ принципахъ революціи выражалъ въ томъ же году и другой великій нашъ писатель, Достоевскій, въ "Зимнихъ замѣткахъ о лѣтнихъ впечатлѣніяхъ", напечатанныхъ въ 1863 г. По Достоевскій, какъ и Герценъ, разочаровавшись въ идеалахъ западной общественности, создали себѣ новые идеалы, вѣру въ великое будущее Россіи и русскаго народа. А Тургеневъ, въ силу основныхъ свойствъ своей натуры, не былъ способенъ въ такой вѣрѣ... Служа родинѣ всѣми дарованіями своими, онъ хорошо зналъ ея людей, ея битъ, но трезво смотрѣлъ на нее и на ея исторію; онъ не вѣрилъ въ ея особую отъ Запада великую будущность; онъ не надѣялся ни на соціальное обновленіе Европы тѣми началами, какія заключены въ русской общинѣ,-- какъ вѣрилъ Герценъ,-- ни на нравственное ея обновленіе тѣми религіозными идеями, которыя Достоевскій видѣлъ въ нашемъ "народѣ-богоносцѣ"... Но въ такомъ случаѣ, оставаясь скептикомъ въ области какъ религіозныхъ вѣрованій, такъ и высшихъ общественно-политическихъ идеаловъ, что же могъ Тургеневъ противопоставить угнетающимъ личность стихійнымъ началамъ природы и общества? "Призраки" даютъ на это отвѣтъ. Мы видѣли, что поэтъ отдыхаетъ душой на видѣніи женской любви, одухотворенной искусствомъ, и на созерцаніи красоты въ природѣ и въ жизни отдѣльныхъ исключительныхъ личностей. Итальянская пѣвица, ночь въ Германіи, журавли... Сила личнаго чувства, внушаемаго женщиной, и сила художественнаго наслажденія или творчества мирятъ до нѣкоторой степени съ тоской невѣрія и аептицизна. Но это -- сила непроизвольнаго чувства, непроизвольныхъ очарованій. Устоятъ ли они противъ натиска разсудочной мысли съ ея сознаніемъ бренности всего человѣческаго, противъ страшныхъ видѣній неизбѣжнаго, неотразимаго уничтоженія? На это Тургеневъ отвѣтилъ произведеніемъ, написаннымъ тотчасъ послѣ "Призраковъ": тамъ у художника "вся жизнь поблекла. Свѣтъ, который даетъ ея краскамъ и значеніе и силу,-- тотъ свѣтъ, который исходитъ изъ сердца человѣка,-- погасъ или едва тлѣетъ, безъ лучей и теплоты; тамъ этотъ слабый лучъ ненужнаго свѣта" замѣнилъ собой высокій подъемъ сердечныхъ чувствъ и восторговъ;-- а сознаніе преходящности всего существующаго, сознаніе безпощадности стихіи, заставляютъ художника спокойно отвернуться отъ всего, сказать: довольно! къ счастью, мы знаемъ, что Тургеневъ послѣ этого "Довольно" не скрестилъ, какъ совѣтовалъ его художникъ, "на пустой груди ненужныя руки". Бездѣйствіе пессимизма было у него настроеніемъ временнымъ. Сила сердечнаго чувства и сила художественнаго дарованія восторжествовали надъ уныніемъ, порожденіемъ его разсудочнаго скептицизма: въ груди его не было пустоты,-- тамъ оказался неистощимый запасъ любви къ людямъ и прежде всего къ русскимъ людямъ. И руки его не были ненужныя руки: его литературная дѣятельность оказалась нужна очень многимъ, и не только въ Россіи, но и въ остальной Европѣ. Года черезъ три-четыре послѣ "Призраковъ", онъ вернулся въ общественнымъ темамъ въ романѣ и написалъ "Дымъ". Онъ и тутъ изображаетъ уродливыя, больныя формы, которыя приняло у насъ какъ новое прогрессивное направленіе мысли, такъ и старое, защищаемое "молодыми генералами Тутъ мы находимъ и много озлобленныхъ выходокъ противъ поклоненія мужику, противъ увлеченія "будущностью Россіи" и пренебреженіемъ къ. Западу. "Я -- западникъ,-- говоритъ Тургеневъ устами Потугина,-- я преданъ Европѣ, т.-е., говоря точнѣе, я преданъ образованности, той самой образованности, надъ которою такъ мила у насъ теперь потѣшаются,-- цивилизаціи -- да, да, это слово еще лучше -- и люблю ее всѣмъ сердцемъ, и вѣрю въ нее, и другой вѣры у меня нѣтъ и не будетъ. Это слово: ци... ви... ли... зація (Потугинъ отчетливо, съ удареніемъ произнесъ каждый слогъ) и понятно, и чисто, и свято, а другія всѣ,-- народность тамъ, учто-ли, слава,-- кровью пахнутъ..."