На Липочку за то, что она лишила ее возможности удовлетворить чувство тщеславія, т.-е. говоря стихи, такъ сказать, выдѣлиться среди остальной толпы дѣвочекъ-подругъ... На Надю за то, что она принесла недобрую вѣсть и при этомъ еще выразила сочувствіе въ больной матери Липочки... А на няню за то, что та молча упрекнула ее, и точно также молча пригрозила Божіимъ наказаніемъ: "какое ей дѣло? Противная, выжившая изъ ума старуха... Для нее въ жизни нѣтъ больше никакихъ интересовъ, а потому она не хочетъ понять меня!" -- проговорила дѣвочка сама себѣ вслухъ и, выбѣжавъ въ садъ, притаилась въ бесѣдкѣ, чтобы въ волю наплакаться... Наплакаться безъ свидѣтелей.
На слѣдующій день, подъ предлогомъ головной боли, она въ гимназію опять пошла, и такимъ образомъ протянула еще нѣсколько сутокъ; когда Надя возвращалась изъ гимназіи домой, то не спрашивала, какъ раньше, что тамъ дѣлается, и даже вообще избѣгала говорить съ нею, а если Надя первая вступала въ разговоръ, то отвѣчала нехотя, отрывисто.
Съ няней тѣмъ болѣе она не говорила, хотя старушка, почувствовавъ себя не хорошо, по настоянію матери обѣихъ дѣвочекъ, была оставлена у нихъ въ домѣ вплоть до выздоровленія и нѣсколько разъ высказывала желаніе ее видѣть.
Но вотъ наконецъ наступилъ день акта. Надя отправилась въ гимназію къ назначенному часу, а Люба продолжала прикидываться больною и осталась дома. Никогда еще на душѣ ея не было такъ тоскливо... Никогда еще не чувствовала она себя настолько озлобленною; щеки ея были покрыты блѣдностью, глаза горѣли недобрымъ огонькомъ.
-- Тебѣ сегодня, кажется, хуже?-- спросила ее мама, когда послѣ ухода Нади онѣ остались вдвоемъ.
-- Да,-- коротко отозвалась Люба.
-- И няня наша тоже чувствуетъ себя не важно, положеніе ея начинаетъ меня серьезно заботить, докторъ нашелъ страшный упадокъ силъ и говоритъ, что, вообще, на хорошій исходъ разсчитывать трудно. Послѣднія слова матери, точно ножемъ кольнули въ сердце Любу.
"Если няня вдругъ умретъ!-- мелькнуло у нея въ головѣ -- это будетъ ужасно! Добрая, хорошая няня... а я еще недавно, въ порывѣ злобы, назвала ее ворчливой, выжившей изъ ума старухой, и во все время ея болѣзни, почти ни разу не заглянула къ ней!"
Чѣмъ больше думала обо всемъ этомъ Люба, тѣмъ сильнѣе ощущала нѣчто похожее на угрызеніе совѣсти; самое тяжелое чувство для человѣка, самое гнетущее... Самое непріятное, отъ котораго нигдѣ и никогда нѣтъ покоя.
-- Я бы хотѣла пройти къ ней; можно?-- спросила она мать.