— Ты должна беречь силы, а не надрывать их; работать следует в меру…
— Однако, вы сами этого не делаете?
— Да, да, мамочка, Гаша заметила совершенно верно, — ты сама этого не делаешь, — заметил Миша.
Долго еще продолжался разговор между Марией Ивановной, Гашей и Мишей; они спорили, возражали друг другу, доказывали, строили планы будущего и только около четырех часов уже вспомнили, что Мише пора собираться.
Мария Ивановна вынула из сундука его матросский костюм, который, по счастью, оказался еще совершенно свежим и нисколько не помятым. — Сняв с себя гимназическую рубашку, Миша живо преобразился в маленького матроса; оживленные, черные глаза его лихорадочно блестели, в них видна была и радость за судьбу сиротки Гаши, которая теперь навсегда избавится от грубого обращения, и невольная тревога за то, как выступит он на сцену перед публикою со своими питомцами? "А что, если они закапризничают, испугаются, увидав себя среди толпы, среди новой обстановки при освещении множества фонарей?.. Закапризничают, испугаются и не послушают? Скандал ведь тогда на весь город?"
В числе публики, наверное, встретятся его знакомые и товарищи по гимназии; они его узнают, поднимут на смех, а господин Фриш так рассердится, что, пожалуй, приколотит и самого его, и "Орлика", и "Красавчика".
— О, нет, я этого не допущу ни в каком случае! — сорвалось с языка Миши.
— Что ты говоришь? — спросила Мария Ивановна, полагая, что он обращается к ней или к Гаше.
— Ничего, мамочка, я сам с собою рассуждаю… Я говорю, что никогда не позволил бы господину Фриш бить "Красавчика" или "Орлика", если бы они, испугавшись новой обстановки, шума и музыки, вдруг отказались меня слушать.
— Зачем раньше времени тревожить себя подобными мыслями? Я уверена, что ничего такого никогда не случится. "Красавчик" и "Орлик" вовсе не пугливы, — возразила Мария Ивановна, желая успокоить его, хотя в душе невольно думала, что опасения мальчика вполне основательны.