-- Тогда почему же ты плачешь, папа?
-- Почему?
-- Да,-- да; почему, говори скорѣе...
-- Потому, дочка, что во мнѣ проснулась совѣсть.
Маша взглянула на отца съ недоумѣніемъ.
-- Да,-- продолжалъ между тѣмъ Иванъ, утирая рукавомъ катившіяся слезы;-- когда сегодня я вдругъ узналъ, что тебя какъ воровку поймали въ господскомъ лѣсу -- я сразу догадался зачѣмъ ты туда отправилась... мнѣ стало стыдно... совѣстно... больно, что это я, и одинъ только я всему виною; мнѣ стали противны мои товарищи, я взглянулъ на нихъ съ отвращеніемъ и несмотря на настоятельныя просьбы выпить съ ними еще двѣ-три бутылки пива, бросился бѣжать сюда безъ оглядки, рѣшивъ въ душѣ, что съ этой минуты ты, Маша, не будешь голодать да мерзнуть. Нѣтъ, твой гадкій, злой папа не оставитъ тебя больше одну съ маленькимъ Степой.
-- Зачѣмъ ты называешь себя злымъ и гадкимъ?-- перебила Маша отца, въ свою очередь заливаясь слезами.-- Никогда ты не былъ такимъ, это неправда!
-- Правда, милая, правда,-- отозвался Иванъ крѣпко цѣлуя дѣвочку:-- но зато теперь я сдѣлаюсь хорошимъ!
Разговоръ въ подобномъ родѣ между отцомъ и дочкою продолжался довольно долго; наконецъ его прервалъ послышавшійся подъ окнами шорохъ.
-- Кто тамъ?-- спросилъ тогда Иванъ, вставъ съ мѣста.